Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Арсений. Я подъезжаю к Большому Воронцову. Где вы?

— Возвращаемся через озеро. Будем через двадцать минут.

— Как Безухов?

— Думает. Сказал — к утру решит. Но я почти уверен, что он согласится.

Пауза.

— Почти уверен — это какая вероятность?

Я посмотрел на тёмное озеро за спиной. На далёкий огонёк в окне дома на том берегу — единственный жилой дом в Малом Воронцове, в котором горела керосиновая лампа и старик сидел сейчас один, привыкая к мысли, что он снова кому-то нужен.

— Процентов восемьдесят, — сказал я.

— Восемьдесят — это хорошо, — сказал Салтыков. — Это очень хорошо. Если он скажет «да» — у нас пятеро. У нас Совет.

— У нас Совет, — повторил я.

— Тогда жду вас у Прохора. Я тут привёз кое-что к ужину — по дороге в райцентре заехал. Гусь. Будем гуся запекать. Прохор печь разожжёт.

— Гусь?

— Гусь. Дима Салтыков плохого не привезёт. — Я услышал в трубке усмешку. — Заодно отметим. Пятого ещё нет, но — почти. А «почти» иногда надо отмечать заранее. Дед так говорил: радуйся до победы, после победы радоваться все умеют.

Я убрал телефон.

Мы вышли на берег — я, Паша, Никифор Палыч. Впереди, в полукилометре, светились окна Большого Воронцова. Дым из труб. Тепло. И где-то там — Салтыков с гусём и Прохор Гаврилыч, разжигающий печь.

— Пошли, — сказал я. — Дима гуся привёз.

— Гуся? — оживился Паша. — В этой глуши — гуся?

— Салтыков плохого не привезёт, — сказал я словами Димы.

Никифор Палыч, шедший рядом, чуть улыбнулся.

— Гусь — это хорошо, барин, — сказал он. — Гуся я умею готовить — с яблоками. Сергей Андреевич любил гуся с яблоками. Если Прохор Гаврилыч печь даст — сделаю как при Сергее Андреевиче.

— Сделайте, Никифор Палыч.

— Сделаю.

И мы пошли к огням — через снег, через сумерки, к теплу, к ужину, к людям.

А за спиной, на том берегу, в окне одинокого дома горел огонёк. И я знал — старик не спит. Сидит у печи, среди своей зелени, и думает. Привыкает.

К утру он решит.

И я почти не сомневался, что решит.

_______

От автора: Если хотите читать дальше, то ссылку на книгу целиком ищите в аннотации. Спасибо за понимание и что цените мой труд.

Глава 20. Гусь

Салтыков ждал нас во дворе у Прохора Гаврилыча.

Его машина — тёмный внедорожник, забрызганный дорожной грязью по самые стёкла, — стояла у забора. Сам он курил на крыльце, прислонившись к перилам, в том же чёрном пальто. Увидев нас, выходящих из сумерек с озера, выпрямился.

— Живые, — сказал он вместо приветствия. — Хорошо.

— Живые, — подтвердил я. — Замёрзшие, но живые.

— Заходите греться. Печь Прохор уже растопил. Я гуся принёс в дом, лежит, ждёт.

В доме у Прохора Гаврилыча было жарко — печь топилась вовсю, пахло дровами и чем-то ещё, тёплым и домашним. Хозяйка — я её видел в прошлый приезд — хлопотала у стола, расставляя тарелки. Сам Прохор Гаврилыч сидел у печи, подкидывал поленья.

— С возвращением, барин, — сказал он. — Как там Андрей Григорьевич?

— Принял. Говорили почти три часа. Думать будет до завтра.

Прохор Гаврилыч медленно кивнул.

— Три часа, — повторил он. — Барин, я тридцать лет к нему езжу, и за тридцать лет он со мной три часа в сумме не наговорил. А с вами — за один раз. — Он посмотрел на меня внимательно. — Значит, вы что-то правильное сказали.

— Я сказал правду.

— Это и есть правильное, — сказал Прохор Гаврилыч.

Гусем занялся Никифор Палыч.

Он снял пальто, закатал рукава рубашки, надел фартук, который попросил у хозяйки, и встал к столу с тем выражением лица, какое появлялось у него только за работой, — сосредоточенным, спокойным, почти торжественным. Гусь был хороший — крупный, молодой; Салтыков, как и обещал, плохого не привёз.

— Скажите пожалуйста, у вас яблоки есть? — спросил Никифор Палыч у хозяйки.

— Антоновка, — ответила она. — Свои, из погреба. Кисловатые правда.

— Кислые — то что нужно. К жирному гусю кислое яблоко — самое оно.

Он работал быстро и точно. Натёр гуся солью, перцем, чесноком — снаружи и изнутри. Нашпиговал яблоками, дольками, плотно. Где-то раздобыл чернослив — оказалось, у Прохора Гаврилыча в кладовке стоял, — добавил несколько штук внутрь, «для духа». Зашил суровой ниткой, которую попросил у хозяйки. Уложил в чугунную утятницу, которая нашлась в том же хозяйстве.

— В печь, — сказал он. — На три часа. Не меньше. Хороший гусь спешки не любит.

— Три часа? — Паша посмотрел на часы. — Это во сколько мы есть будем?

— Часов в девять, Павел Николаевич. — Никифор Палыч задвинул утятницу в печь. — А пока — закуски. Голодными сидеть не будем.

И закуски были. Хозяйка выставила, что было в доме: солёные грузди со сметаной и луком, квашеную капусту, отварную картошку с укропом, сало, чёрный хлеб, малосольные огурцы. Никифор Палыч добавил то, что мы привезли с собой, — свои огурцы, бутерброды. Салтыков достал из машины бутылку — хорошей водки.

— За знакомство, — сказал он, разливая по рюмкам. — За Прохора Гаврилыча, за гостеприимство.

Выпили. Закусили груздями. Грузди были хрустящие, ядрёные, с тем особым лесным духом, который ни в каком магазине не купишь.

— Хозяйка, — сказал Паша, прожевав, — это вы солили?

— Я, — кивнула она. — Сама в лесу собирала, сама солила. У нас тут грибов — хоть косой коси.

— Это лучшие грузди в моей жизни.

— Кушай, сынок, кушай. Москвичи худые все, вас там не кормят, что ли.

Пока гусь томился в печи, разговаривали.

Сидели вокруг стола — я, Салтыков, Паша, Никифор Палыч, Прохор Гаврилыч с хозяйкой. Тепло, сытно, неспешно. За окном валил снег, выла метель, а в доме было хорошо.

Салтыков расспрашивал Прохора Гаврилыча про Воронцово — про землю, про озеро,