Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Он надел старый тулуп, валенки, шапку. Взял чемодан. Вышел на крыльцо, постоял секунду, глядя на белое озеро, на солнце над лесом.

Потом запер дверь дома, в котором прожил тридцать лет, — на простой висячий замок.

— Пошли, — сказал он. — Меня ждут на том берегу?

— Ждут, — сказал я. — Все ждут, Андрей Григорьевич.

И мы пошли — через озеро, к берегу, где стояли Салтыков и Прохор Гаврилыч, где была машина, где была дорога на Москву.

Нас стало пятеро.

У нас был Совет.

Глава 21. Подготовка

В Москву вернулись поздно ночью.

Ехали двумя машинами: я, Никифор Палыч и Безухов — на «Тойоте», Салтыков с Пашей — на его внедорожнике, следом. Дорога заняла почти шесть часов — после метели трассу замело, местами шли за снегоуборщиком, медленно. Безухов всю дорогу молчал, смотрел в окно. Тридцать лет он не выезжал дальше озера, а тут — Тверь, Клин, Москва, фонари, развязки, рекламные щиты. Целый мир, который он покинул в девяносто третьем и который с тех пор стал другим.

— Изменилось всё, — сказал он один раз, когда мы въезжали в Москву по Ленинградке. — Я Москву помню другой. Серой. А теперь — горит вся.

— Скоро привыкнете, — сказал я.

— Не уверен, что хочу привыкать. — Он смотрел на огни. — Но посмотреть — интересно. Тридцать лет ничего нового не видел.

Никифора Палыча я завёз домой первым — старику нужен был отдых, дорога его измотала, хоть он и не подавал виду. Безухова решили поселить у меня, в Колпачном, — места хватало, а одного его в гостиницу отправлять было нельзя, он бы там потерялся. Паша уже жил в одной из свободных комнат. Салтыков уехал к себе в Старосадский — отсыпаться, завтра предстояло много работы.

Безухову Никифор Палыч ещё до отъезда из деревни приготовил комнату — позвонил, распорядился прибраться (хотя прибираться там было нечему, в доме и так царил порядок). Когда мы приехали, постель была застелена, в комнате тепло.

— Располагайтесь, Андрей Григорьевич, — сказал я. — Ванная по коридору направо. Если будет что то нужно не стесняйтесь спрашивайте. Утром позавтракаем, и начнём готовиться.

Старик стоял посреди комнаты со своим чемоданом. Оглядывался. Комната была обычная — кровать, шкаф, стол, окно во двор. Но для человека, который тридцать лет прожил в избе с керосиновой лампой, это, наверное, было непривычно.

— Электричество, — сказал он, глядя на лампу под потолком. — Отвык. У меня в деревне лампа да свечи. — Он подошёл к выключателю, щёлкнул туда-сюда, посмотрел, как лампа гаснет и загорается. — Удобно. Хотя при свече думается лучше.

— Завтра свечу найдём, если хотите.

— Найдём. — Он поставил чемодан на стол. Не открывая. — Спасибо, Арсений Сергеевич. Я думал, не доеду. Тридцать лет с места не двигался, а тут — за день через всю область. Думал, сердце не выдержит. Выдержало.

— Выдержало, — сказал я. — Отдыхайте. Завтра много дел.

Он кивнул. Я вышел, прикрыв дверь.

В коридоре меня ждал Паша — в футболке и трениках, заспанный, но проснувшийся на звук машины.

— Доехали? Как старик?

— Доехали. Старик держится. Завтра начинаем готовить Совет.

— Я уже накидал план, — сказал Паша. — Пока вы ехали. Покажу утром. Главное — что Салтыков знает процедуру, это снимает кучу неопределённости. Остальное — логистика. А логистика — это моё.

— Спи, Паша.

— Сплю. — Он зевнул. — Слушай, а старик правда тридцать лет в избе прожил? Без интернета, без телефона, без всего?

— Правда.

— Жесть. Я бы свихнулся за неделю.

— Он не свихнулся. Он зелень растил.

Паша подумал.

— Может, в этом и секрет, — сказал он. — Когда что-то растишь, то уже не свихнёшься. Есть смысл. — Он зевнул снова. — Ладно. Спокойной ночи.

Он ушёл к себе.

Я поднялся в кабинет отца. Сел в кресло. За окном — Москва, фонарь, снег. Тихо.

Шесть дней. Безухов согласился — у нас пятеро. Салтыков знает процедуру. Запись Дениса Шуйского — у нас. Всё складывалось. Но я знал по опыту прошлой жизни: когда всё складывается слишком гладко, где-то обязательно лежит то, чего ты не учёл. Аудит научил — идеальных балансов не бывает. Если сходится без сучка — значит, что-то спрятано.

Я не знал, что именно. Но чувствовал что оно есть.

Я лёг спать с этой мыслью.

Утром собрались все.

Лиза приехала к девяти — я ей позвонил ещё из машины вчера, рассказал про Безухова. Салтыков подъехал к десяти, выспавшийся, собранный. Паша уже сидел за столом с ноутбуком. Никифор Палыч, несмотря на вчерашнюю дорогу, был на ногах с раннего утра и готовил завтрак.

Безухов вышел к завтраку в чистой рубахе — видимо, привёз с собой в чемодане. Седой, прямой, молчаливый. Лиза, увидев его, на секунду растерялась — она представляла его иначе, моложе, что ли. Но быстро собралась.

— Елизавета Сергеевна, — представил её я. — Моя сестра.

— Здравствуйте, — сказал Безухов и чуть склонил голову. — Сергея дочь. На отца похожи. Глазами.

— Здравствуйте, Андрей Григорьевич, — сказала Лиза. — Спасибо, что согласились.

— Пока не за что, — ответил старик. — Я ещё ничего не сделал. Согласиться — это просто. Сделать — другое.

Завтракали основательно — Никифор Палыч расстарался: блины, сметана, мёд, варенье, яичница, сыр, ветчина, кофе. Безухов ел осторожно, понемногу — отвык от обильной еды, в деревне питался просто. Но блины похвалил.

— У меня жена так пекла, — сказал он тихо. — На кефире. Тонкие. Тридцать лет таких не ел.

После завтрака перешли к делу.

Салтыков разложил на столе дедовский реестр и ещё одну книгу — тоже старую, в кожаном переплёте, которую привёз с собой.

— Это «Чин Совета», — сказал он. — Дедова. Тут всё расписано — процедура созыва, порядок заседания, как объявлять, что говорить. Я это знаю наизусть, но книга — на всякий случай, чтоб ничего не упустить. Давайте по порядку.

И он начал объяснять.

Процедура оказалась сложной