Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

грузовиком, старый дурак. А он не дурак. Его развели. Профессионально. А я на него злился. На мёртвого. Три года злился, что он нас в это втянул. — Он провёл рукой по лицу. — А оказывается, это не он нас втянул. Это его втянули. И убили, считай. А я злился.

Я сел напротив него.

— Ты не знал, Паша.

— Не знал. Но злился. — Он посмотрел на меня. — Знаешь, зачем я на самом деле во всё это влез? Не ради справедливости. Не ради других пострадавших. Я честно скажу — мне на них, в общем, было плевать поначалу. Я влез, чтобы перед отцом извиниться. Перед мёртвым. За то, что три года на него злился. Это эгоистично, да?

— Это жизненно, — сказал я.

— Жизненно, — повторил он. — Может быть. — Он закрыл ноутбук. Стало совсем темно, только фонарь за окном. — Слушай, а для тебя это не странно? Ты отца не помнишь вообще. А я своего помню — и злился на него. Получается, ты в лучшем положении. Тебе не на что злиться.

Я подумал.

— Мне есть наверное, на что злиться, — сказал я. — Только я не помню, на что. Я знаю, что прошлый Арсений отца, наверное, ненавидел — раз так жил, раз спился, раз с Лопухиным связался против отцовской воли. Где-то там, в стёртой памяти, у меня к отцу целый счёт. Я просто его не вижу. И знаешь, что хуже всего?

— Что?

— Что я не могу с ним помириться. Ты — можешь. Через эту вот работу. Ты для отца это делаешь — и это и есть примирение. А я с отцом помириться не могу, потому что не помню ссоры. Я даже не знаю, за что мириться. Я просто хожу по его дому и пытаюсь… — я поискал слово, — …познакомиться с ним уже мёртвым, как говорится задним числом.

Паша молчал.

— Получается? — спросил он.

— Иногда. — Я посмотрел в окно. — Вот сегодня Прохор Гаврилыч рассказал, что отец деревню тридцать лет на плаву держал. Дорогу строил, школу спасал, а я этого не знал. И когда узнал — отец стал чуть ближе. Реальнее. Я по кусочкам его собираю. Из чужих рассказов. Из его записей. Как пазл, в котором половина деталей потеряна.

— Соберёшь, — сказал Паша.

— Может быть. — Я встал. — Спи, Паша. Завтра рано вставать.

— Угу. — Он не двинулся. — Арсений.

— Да?

— Спасибо. Что влез в это. Что меня нашёл. Я бы сам никогда, сто пудово сидел бы в Питере, злился на отца дальше. А теперь хоть что-то правильное делаю. Спасибо.

— Это тебе спасибо, — сказал я. — Без тебя я бы в этих двадцати двух делах утонул. Ты их в систему собрал. Это твоя работа.

— Это моя работа, — согласился Паша. И впервые за вечер чуть усмехнулся. — Программист на службе у магического Совета родов. Если б мне год назад сказали — я б ржал.

— А теперь?

— А теперь — нормально. — Он открыл ноутбук обратно. — Иди спать. Я ещё посижу. Климовых до разберу. Дело номер девять. Пусть хоть в нашем списке будут не строчкой, а людьми.

Я ушёл. А он остался сидеть в темноте, разбирать чужое горе, потому что своё разобрать не мог.

Но больше всего меня поразил разговор, который я подслушал случайно.

Безухов и Никифор Палыч. Двое стариков. На четвёртую ночь.

Я опять не спал — последнее время плохо спалось, слишком много всего — и шёл на кухню, когда услышал голоса. Тихие. Остановился в коридоре, не стал входить.

Они сидели на кухне вдвоём. Никифор Палыч и Безухов. На столе — чайник, две кружки. Свеча — Никифор Палыч всё-таки нашёл для старика свечу чтобы ему было привычнее, и они сидели при свече, не зажигая лампу.

— …а я думал, не доживу, — говорил Безухов. — Думал, помру в той избе, и найдут меня по весне, когда Прохор приедет. И похоронят там же, в Малом. Рядом с пустыми домами. И всё.

— Я тоже об этом думаю, Андрей Григорьевич, — сказал Никифор Палыч. — В моём возрасте грех не думать. Восемьдесят мне. Кто меня хоронить будет — не знаю. Родных нет. Был Сергей Андреевич — да помер раньше меня, не по порядку. Теперь вот барин, Арсений Сергеевич. Может, он. Если переживёт старика.

— Переживёт, — сказал Безухов. — Молодой.

— Молодой-то молодой. Да жизнь у него такая, что не загадаешь. — Никифор Палыч помолчал. — Я его маленьким помню, Андрей Григорьевич. Арсения. Хороший был мальчишка. Добрый. А потом — как подменили. Лет в семнадцать. Отца не слушал, пил, гулял. Я смотрел и сердце разрывалось — вижу же, что катится парень под откос, а сделать ничего не могу. Не моё дело — дворецкий я, не отец.

— А что Сергей?

— А Сергей Андреевич мучился. Сильно. Он сына любил — а сын его в упор не видел. Сергей Андреевич мне говорил: «Палыч, я всё потерял — жена в монастыре, дочь за границей, сын в казино. Один ты остался». А я что — я слуга. Какое утешение от слуги.

— Большое утешение, — сказал Безухов. — Я бы тридцать лет назад за такого слугу полжизни отдал. Чтоб было с кем словом перемолвиться. А у меня — никого. Зелень одна.

Они помолчали.

— Я вот что думаю, Андрей Григорьевич, — сказал Никифор Палыч. — Странная штука вышла. Арсений Сергеевич память потерял — а стал лучше, чем был. Будто старого Арсения, дурного, выбило, а на его месте возродился новый. Хороший. Какого Сергей Андреевич всю жизнь ждал. Только Сергей Андреевич не дожил, чтоб увидеть.

— Обидно, — сказал Безухов.

— Обидно. — Никифор Палыч помолчал. — А может, и не обидно. Может, оттуда, сверху, Сергей Андреевич видит. И радуется. Что сын стал таким каким он его хотел видеть. Я в это верю. Иначе совсем тяжело.

— Я в Бога-то не очень, — сказал Безухов. — После того, как у меня семью сожгли, какой Бог. Был бы Бог — не дал бы этому случится. Но в то, что мёртвые видят, — в это верю. Жена моя — точно видит. Я её чувствую иногда. Особенно