Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Шесть дней.

Я лёг спать. И — впервые за долгое время — уснул быстро. Потому что план был, команда была, Совет был собран. И даже то, чего я не учёл, оказалось не смертельным.

Оставалось — сделать.

А делать я умел.

Глава 22. Шесть дней

Шесть дней мы прожили вместе.

Я этого не планировал. Получилось само собой: Паша и так жил в Колпачном, Безухова поселили там же, Лиза стала оставаться ночевать — «чего я по такси кататься буду, у вас комнат пустых пять штук», Салтыков приезжал к девяти утра и уезжал заполночь, а пару раз остался на лавке в гостиной, не доехав до Старосадского. Никифор Палыч кормил всю эту ораву и был, кажется, счастлив — впервые за семь лет в доме было шумно.

И за эти шесть дней я узнал про них больше, чем за всё предыдущее время. Потому что одно дело — работать вместе, и совсем другое — жить. Когда люди живут под одной крышей, они перестают держать лицо. Усталость стирает позы.

Как нестранно это было слышать, но на второй день Лиза на меня наорала.

По-настоящему. Наорала не как сестра, а как человек, который держался-держался и сорвался.

Началось казалось бы с ерунды. Я сказал, что поеду в Воронцово раньше всех, один, проверить, всё ли готово к Совету — «земля родовая, мало ли, надо посмотреть, я хозяин». Сказал между делом, наливая себе чай.

Лиза поставила чашку.

— Один поедешь.

— Ну да. На день раньше. Что такого.

— На день раньше. Один. В Тверскую глушь. Где у Шуйских, между прочим, уже один раз сожгли человеку дом вместе с семьёй. — Она говорила тихо, и от этого было хуже, чем если бы кричала. — Ты вообще думаешь иногда головой? Или у тебя там только цифры?

— Лиза, я просто хочу проверить…

— Ты просто хочешь проверить. — Она встала. — Знаешь, что я делала четыре месяца, пока ты «проверял» дно в этом своём «Альбатросе»? Я сидела в больнице. Каждый день. Я держала тебя за руку, а ты лежал как овощ, и врач мне говорил «готовьтесь, может не очнуться». Я хоронила тебя в голове, Сеня. Я уже придумала, что скажу маме. Я уже выбрала, в чём тебя положить в гроб.

В кухне стало тихо. Паша, сидевший с ноутбуком, замер. Никифор Палыч у плиты не оборачивался, но я видел — он перестал двигаться.

— А потом ты очнулся, — продолжала Лиза. — Совсем другой, лучше. И я три недели не могла поверить, что мне второй раз дали брата. А теперь ты опять — «один поеду, проверю». Туда, где жгут дома. — Голос у неё дрогнул. — Я тебя один раз чуть не похоронила. Не дам похоронить второй. Понял? Не дам.

Она замолчала. Отвернулась к окну. Плечи у неё мелко задрожали.

Я не знал, что сказать. Все мои аргументы — «земля», «проверить», «хозяин» — рассыпались. Потому что она говорила не про логистику. Она говорила про то, что любит меня и боится потерять, и не умеет это сказать прямо, поэтому заговорила про все её переживания.

— Лиза.

— Что.

— Я не поеду один.

Она обернулась.

— Не поедешь?

— Не поеду. Поедем все вместе, как планировали. Я был дурак. Извини.

Она смотрела на меня. Потом резко подошла и обняла. Крепко, как то неловко, ткнувшись лбом мне в плечо.

— Дурак и есть, — сказала она в плечо. — Самый главный дурак Воронцовых. А я думала, ты поумнел.

— Я поумнел. Местами.

— Местами. — Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, разозлившись на себя за слёзы. — Всё. Хватит телячьих нежностей. Никифор Палыч, что там у вас, есть хочу.

— Через пять минут, Елизавета Сергеевна, — сказал Никифор Палыч, и я услышал в его голосе что-то тёплое.

Паша снова застучал по клавишам — деликатно сделав вид, что ничего не слышал.

С Пашей мы разговорились на третью ночь.

Я не мог уснуть — спустился на кухню за водой, а он сидел там, за ноутбуком, в темноте, подсвеченный экраном. Перед ним стояла кружка остывшего чая.

— Не спишь?

— Не спится. — Он откинулся на стуле. — Работаю. Систематизирую двадцать два дела. Знаешь, что я понял, пока их разбирал?

— Что?

— Они все одинаковые. — Он развернул ко мне ноутбук. На экране — таблица, строки, даты. — Вот смотри. Каждое дело — один и тот же сценарий. К человеку приходит «друг» или «знакомый». Втирается в доверие. Подводит к займу под залог недвижимости. Потом исчезает. Человек не может вернуть, теряет квартиру или дом. Иногда — умирает по дороге. Двадцать два раза. Одно и то же. Как под копирку.

— Ничего удивительного, система отработанная.

— Система, да. — Он помолчал. — Но я не про это. Я про то, что за каждой строкой — человек. Вот, например. — Он ткнул в строку. — Дело номер девять. Семья Климовых. Взяли займ в восемнадцатом году, чтобы оплатить лечение дочери — у неё был рак. Заложили квартиру. Дочь всё равно умерла. А потом Шуйские забрали квартиру за долги. То есть люди потеряли и ребёнка, и дом. Одновременно. — Паша смотрел на экран. — Тут просто строчка. «Климовы. 2018. Квартира. Взыскание». А за ней — вот это.

Я молчал.

— Я когда отца хоронил, — сказал Паша вдруг, не глядя на меня, — я думал, это случайность. Инфаркт. Бывает. Шестьдесят один год, работал на износ, сердце не выдержало. Я себя успокаивал — мол, никто не виноват, судьба. — Он сжал кружку. — А теперь я вижу эту таблицу. И понимаю, что это не судьба. Их двадцать два таких. Систематически. И мой отец — просто строчка номер не помню какой в их списке. И мне от этого… — он не закончил.

— Что? — тихо спросил я.

— Стыдно, — сказал Паша. — Что я успокаивал себя «судьбой». Что я не разобрался. Что я три года прожил, думая, что отец сам виноват — куда полез в шестьдесят лет с