Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Морозова подъехала через час после нас — на строгой чёрной машине, в строгом пальто. Вышла, огляделась — деревня, снег, мёртвые избы, озеро вдалеке. Город в ней чувствовался сразу — она тут была чужая, как я был чужой в первый приезд.

Но когда она увидела Безухова — что-то в ней дрогнуло.

— Андрей Григорьевич, — сказала она. Тихо. — Я вас девочкой помню. Вы меня на руках держали. На сборах, в восемьдесят девятом. Мне пять было.

Безухов смотрел на неё. Долго.

— Олюшка, — сказал он наконец. — Ильи дочка. Боже мой. Выросла. Какой представительной женщиной стала. А я тебя — вот такой помню. — Он показал рукой. — На коленях у меня сидела, за бороду дёргала. Илья смеялся.

— Папа умер, — сказала Морозова.

— Знаю. Слышал. — Безухов подошёл к ней, чуть неловко, два человека, не знающих, как друг с другом теперь. — Хороший человек был твой отец. Сильный. Воздух у него был — чистый, я помню. Дышалось рядом с ним легко.

— А теперь нет его, — сказала Морозова. И вдруг — эта строгая, холодная женщина — обняла старика. Крепко. Как обнимают того, кто помнит твоё детство, когда все остальные, кто его помнил, уже умерли.

Безухов стоял, обнимаемый, растерянный. Потом осторожно обнял в ответ.

— Ну, Олюшка, ну, — говорил он. — Живы ещё. Собрались вот. Илья бы порадовался. И жена моя. И Сергей. Все бы порадовались. Мёртвые — они радуются, когда живые вместе.

Я смотрел на это — на двух последних людей, которые помнили мир родов таким, каким он был до девяносто третьего, обнявшихся посреди заснеженной деревни, — и понимал, что завтра мы не просто судим Шуйских.

Завтра мы возвращаем то, что они тридцать лет назад убили.

И возвращаем не просто дом, землю и деньги.

А вот это — что двое старых знакомых могут обняться и вспомнить общих мёртвых. Что роды снова вместе. Что есть кому помнить.

— Пойдёмте в дом, — сказал Прохор Гаврилыч негромко. — Замёрзнете. Ужин готов.

И мы пошли в дом — все вместе. Греться, есть и готовиться.

Завтра — Совет.

Глава 23. Совет

Шуйские приехали на трёх машинах.

Я увидел их в окно — чёрные внедорожники выползали из-за леса на дорогу к Большому Воронцову, медленно, грузно, как жуки по снегу. Три машины. Игорь Витальевич не поскупился на свиту.

— Едут, — сказал я.

В горнице стало тихо. Все обернулись к окну — Салтыков, Паша, Лиза, Морозова, Безухов. Никифор Палыч у двери замер с полотенцем в руках.

Руки у меня были холодные. Не от мороза — в доме было жарко натоплено. От того, что вот оно. Шесть дней подготовки, тридцать три года тишины — и сейчас, через несколько минут, всё решится. Я чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, и заставлял себя дышать ровно. Аудитор перед сложными переговорами не показывает, что у него потеют ладони. Я вытер их о брюки — незаметно, под столом.

— Спокойно, — тихо сказал Салтыков, не оборачиваясь от окна. — Они приехали. Значит, признают Совет. Если бы хотели плюнуть — не приехали бы. Это уже хорошо.

— А если приехали, чтоб сорвать его? — спросила Лиза.

— Сорвать Совет нельзя, — сказал Салтыков. — Можно проиграть. Можно выиграть. Сорвать же нет. Процедура запущена. — Он повернулся. Лицо у него было собранное, жёсткое — я впервые видел его таким. Не ленивый куряка из пустой квартиры. Председатель. — По местам. Помните, что я говорил. Я веду. Говорю первым. Вы же говорите только тогда когда я дам вам слово и не раньше. Эмоции отставить. На Совете эмоции это слабость. Шуйские будут давить именно на эмоции. Не поддавайтесь.

Машины остановились во дворе. Хлопнули двери.

Я смотрел в окно, как из первой машины вышел человек — высокий, грузный, в длинном тёмном пальто, с непокрытой седой головой. Игорь Витальевич Шуйский. Глава рода. Я узнал его сразу, хоть и видел только на фото. От него даже через стекло, через двор, чувствовалось — жар. Огонь. Настоящий, сильный, старый. Снег вокруг него подтаивал — я видел, как под его ногами темнеет наст.

А следом из той же машины вышел Денис.

И у меня всё внутри сжалось.

Совет собирали в большом доме — не у Прохора Гаврилыча, а в старом колхозном клубе, единственном здании в Воронцове, где помещалось много людей. Прохор Гаврилыч его протопил с утра, вымел полы, поставил столы. Получилось похоже на то, как, наверное, выглядели Советы в старину: длинный стол для пяти родов, стол напротив — для вызванной стороны, и место в центре для председателя.

Мы вошли первыми. Расселись. Я уселся в центре нашего стола, как глава рода, чьё дело рассматривается. Слева от меня расположился Салтыков (он сядет в председательское кресло, когда начнётся заседание), Морозова. Справа — Паша, Безухов. Лиза и Никифор Палыч — у стены, как свидетели, без права голоса, но присутствующие.

В клубе пахло старым деревом, побелкой, дымом от печи и чем-то ещё — пылью десятилетий, которую не выветрить. Холодом тянуло от пола, несмотря на то что с самого утра топилась печь. Под потолком висела единственная лампочка — Прохор Гаврилыч провёл электричество от своего генератора.

Шуйские вошли минут через пять. Они не торопились чем давали понять, что не суетятся.

Игорь Витальевич шёл впереди. Вблизи он был ещё внушительнее — крупный, тяжёлый, с лицом властным и недовольным. От него физически веяло теплом — я сидел в трёх метрах и чувствовал, как от него идёт жар, будто от печи. Огонь главы старого рода. Он обвёл взглядом наш стол медленно и презрительно. Задержался на Безухове. И что-то мелькнуло в его лице — узнавание, может быть. Или тень.