Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Пятнадцатое: официальное извещение Шуйским. По процедуре — за три дня. Если Совет восемнадцатого — извещение пятнадцатого. Точно в срок.

Шестнадцатое-семнадцатое: дорога в Воронцово, размещение, последняя подготовка. Совет собирается на воронцовской земле — значит, всем ехать в Тверскую.

Восемнадцатое: Совет.

— Восемнадцатого, — сказал Салтыков, — в тот же день, когда Шуйские собирались подать иск. Мы их опередим. Они придут в суд — а мы соберём Совет. И решение Совета будет раньше, чем их иск дойдёт до рассмотрения.

— А они придут на Совет? — спросила Лиза. — Если он в Воронцове, в глуши, в Тверской?

— Придут, — сказал Салтыков. — Обязаны. По процедуре. И — захотят. Игорь Витальевич не упустит шанс защититься. Если он не придёт — решение всё равно вступит в силу, и он это знает. Так что приедет. Со своими юристами. И с Денисом.

С Денисом.

Я подумал о Денисе Шуйском. О его холодной руке. О том, что мы снова сядем за стол — но теперь не вдвоём, а перед Советом. И теперь у меня будет запись его голоса.

— Хорошо, — сказал я. — План есть. Начинаем.

Первым делом — Морозова.

Я позвонил ей в полдень. Она ответила сразу.

— Ольга Ильинична. Это Арсений Воронцов.

— Я помню. — Голос ровный, прохладный, как при первой встрече. — Прошло меньше недели. Я обещала подумать.

— Я звоню не торопить. Я звоню сказать: мы собрали Совет. Пять родов. Воронцов, Салтыков, Горчаков, Безухов — и вы, если согласитесь. Восемнадцатого ноября мы созываем Совет против Шуйских.

Пауза.

— Безухов? — переспросила она. — Андрей Григорьевич? Он жив?

— Жив. И согласился. Он со мной, в Москве.

Долгая пауза.

— Я думала, он умер, — сказала Морозова тихо. — Тридцать лет о нём ничего не слышно было. Отец говорил — Безухову Шуйские сожгли семью. Я думала, он не пережил.

— Пережил. Тридцать лет в деревне прожил. Один. И вот — согласился выйти.

— Если Безухов согласился, — медленно сказала Морозова, — то мне стыдно отказываться. Он потерял семью. Я — только отца. И всё равно тридцать лет пряталась за свой фонд. А он — выходит.

— Я не давлю, Ольга Ильинична.

— Знаю, что не давите. Вы не умеете давить — я заметила в прошлый раз. Вы умеете говорить правду, и это хуже всякого давления. — Она помолчала. — Я согласна. Я буду четвёртой. И я вынесу дело отца. Восемь лет они его травили. Пора им за это ответить.

Я выдохнул.

— Спасибо, Ольга Ильинична.

— Не благодарите. Я это делаю не для вас. Для отца. И для всех, кого они ещё не доломали. — Пауза. — И, Арсений. Барсик передаёт привет. Он, кстати, поправился. После вашего визита пошёл на поправку. Не знаю, совпадение или нет.

— Совпадение, наверное.

— Наверное. — Я услышал в её голосе что-то вроде улыбки. — Но я предпочитаю думать, что нет. До восемнадцатого.

— До восемнадцатого.

Она положила трубку.

Я вернулся к остальным.

— Морозова согласна, — сказал я. — Пятеро. Окончательно.

В кабинете повисла тишина. Хорошая тишина.

Потом Паша сказал:

— Значит, всё. Совет собран. Теперь — работаем.

— Работаем, — сказал Салтыков.

Безухов, сидевший в углу, молчавший всё это время, вдруг подал голос.

— Ольга, — сказал он. — Морозова. Я её девочкой помню. Илья Данилович её на сборы привозил, маленькую совсем. Бойкая была, в отца. — Он покачал головой. — Тридцать лет. Все выросли, постарели. Илья умер. А дети — собираются. Как отцы когда-то.

Он посмотрел на меня.

— Сергей бы это увидел — порадовался бы, — сказал он. — Дети родов снова вместе. Через тридцать лет. Ради того, ради чего отцы не доделали.

— Доделаем, Андрей Григорьевич, — сказал я.

— Доделаем, — кивнул старик. — Раз уж я из деревни вылез — доделаем.

Вечером, когда все разошлись, я остался в кабинете один.

Сидел, смотрел на план, который Паша распечатал и повесил на стену. Шесть дней. Всё расписано. Всё логично.

И всё равно — то чувство не уходило. Что где-то есть то, чего я не учёл.

Я взял запись Дениса Шуйского. Прослушал ещё раз — в наушниках, внимательно. Его ровный голос. Предложение. Угроза. Признание в подлоге.

И — на середине — я зацепился за одну фразу. Которую раньше пропустил.

«У нас прекрасные юристы, надёжные эксперты, проверенные нотариусы».

Проверенные нотариусы.

Множественное число.

Не «нотариус». Не «Голицын». Нотариусы.

Значит — Голицын не единственный. У Шуйских есть и другие. И если так — то отмена надписи Голицыным ничего им не стоила. Они просто переключатся на другого нотариуса. И февральский договор — тот, который Голицын признал спорным, — они могут «переоформить» через другого. И тогда вся моя победа с Голицыным — пустая.

Я отложил наушники.

Вот оно. То, чего я не учёл.

Голицын — не единственный. Шуйские не зависят от него. Я думал, что сломал им механизм, отменив надпись. А я сломал только одну шестерёнку. Механизм — целый.

Но — я тут же поймал другую мысль. На той же записи Денис сказал: «мы его найдём» — про договор из двенадцатого года. Найдём. То есть его ещё нет. Его надо подделать. А подделка — для Совета — это поражение.

Значит, даже с другими нотариусами — против Совета это не работает. Потому что Совет проверяет подлинность не через нотариусов, а через свою экспертизу. Независимую. И она вскроет подлог.

Я выдохнул. Голицын — не единственный, да. Но это важно для обычного суда, не для Совета. А я иду в Совет. Значит — не страшно.

Почти не страшно.

Я записал в блокнот отца:

«У Шуйских несколько нотариусов, не только Голицын. Для обычного суда — проблема. Для Совета — нет. Идём в Совет. Не отвлекаться на суд».

Закрыл блокнот.