Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Это меняет всё, — сказал я. — Если ты знаешь процедуру — мы успеем. Шесть дней хватит.

— Хватит, — сказал Салтыков. — Если Безухов согласится. Без пятого Совет неполный. Четыре рода — это не Совет, это посиделки. Нужно пять стихий: земля, огонь, вода, воздух и… — он помолчал, — …и пятая. Любая. Для кворума. Безухов — вторая земля. Он закрывает кворум.

— А если он откажется? Можно найти другого?

— За шесть дней — нет. — Салтыков был честен. — Безухов — наш единственный шанс на пятого в этот срок. Других действующих родов, до которых мы дотянемся за неделю, нет. Морозова, ты, я, Паша — и он. Если он скажет «нет» — Совета не будет. И восемнадцатого Шуйские подадут иск с поддельным договором.

Тишина.

Метель за окном выла.

— Тогда будем надеяться, — сказал я.

— Будем. — Салтыков помолчал. — Знаешь, что я думаю? Он скажет «да».

— Почему?

— Потому что ты ему дал то, чего у него тридцать лет не было.

— Что?

— Причину выйти из дома, — сказал Салтыков. — Тридцать лет у него не было причины. А ты её ему дал. Не месть — он прав, месть пустая. А возможность спасти живых. Для человека, который тридцать лет растит зелень, потому что не смог спасти семью, — это единственная причина, ради которой он встанет и пойдёт. Ты нашёл её. Не специально, по-моему. Но нашёл.

Я молчал.

— Спи, — сказал Салтыков. — Завтра рано вставать. Через озеро идти.

Он лёг. Затих.

Я ещё долго лежал, слушая метель. Но считать перестал.

Уснул.

Разбудил меня Никифор Палыч.

— Барин. — Он стоял у кровати, уже одетый, в жилетке с пришитой пуговицей. — Светает. Завтрак готов. Прохор Гаврилыч печь растопил.

За окном было серое утро. Метель утихла — выпавший за ночь снег лежал ровным толстым слоем, нетронутый. Небо прояснялось.

Мы позавтракали — каша, яичница с салом, вчерашний гусь, который холодным оказался не хуже горячего, крепкий чай. Собрались.

— Через озеро дойдём за полтора часа, — сказал я. — К десяти будем у Безухова.

— Я с вами не пойду, — сказал Прохор Гаврилыч. — Помните уговор. Но проводить до берега — провожу.

Салтыков допил чай, встал.

— Я тоже останусь на берегу, — сказал он. — Незнакомец огненный в дом к Безухову — это будет лишнее. Огонь его в девяносто третьем сжёг. Не надо ему сейчас огонь видеть. Иди ты, Арсений. И Никифор Палыч. К вам он привык вчера. А мы с Прохором на берегу подождём.

Это было мудро. Я кивнул.

Через озеро шли в третий раз — я уже почти привык.

Снег после метели лежал глубокий, идти было тяжелее, чем вчера. Но утро было ясное, морозное, красивое. Солнце поднималось над лесом, золотило снег, и озеро лежало белое, сверкающее, бескрайнее.

Паша снова прислушивался к воде подо льдом — молча, на ходу. Никифор Палыч шёл уверенно, не отставая.

Дом Безухова показался издалека — дым из трубы, зелень под рамами в огороде. Жилой, тёплый, единственный на всю мёртвую деревню.

Мы подошли. Я постучал.

И дверь открылась сразу. Как будто он стоял за ней и ждал.

Старик был другой.

Не внешне — та же седая борода, те же морщины, та же выцветшая рубаха. Другой внутренне. Глаза. Вчера они были пустые. Сегодня — нет. В них было что-то живое, тревожное, неуверенное — но живое.

— Заходите, — сказал он.

Мы зашли.

В доме всё было как вчера — печь, зелень, иконы. Но на столе теперь стоял старый чемодан. Маленький, потёртый, из тех, с которыми ездили полвека назад. Закрытый.

Я посмотрел на чемодан. Потом на старика.

— Я решил, — сказал Безухов.

Я ждал.

Он подошёл к столу. Положил руку на чемодан.

— Тридцать лет назад, — сказал он, — когда у меня сгорел дом, я собрал вот этот чемодан. Сложил то немногое, что осталось. Фотографии. Жены кольцо — оно у неё с руки, я его потом на пепелище нашёл. Сына рисунок — он мне рисовал, за неделю до того, как… — Он замолчал. — Я собрал чемодан и уехал сюда. И тридцать лет он стоял закрытый. Я его не открывал. Не мог. Там — всё, что от них осталось, и открыть это значит снова всё это пережить.

Он помолчал.

— Сегодня ночью я его открыл. Первый раз за тридцать лет.

Я молчал.

— Я смотрел на фотографии, — сказал старик. — На кольцо. На рисунок сына. И думал — что бы они сказали. Жена. Сын. Если бы видели, как я тридцать лет прячусь в этой деревне и ращу петрушку, пока те, кто их убил, убивают других. — Он поднял на меня глаза. — Они бы не одобрили, Арсений Сергеевич. Жена у меня была… боевая. Она бы первая сказала: «Андрей, хватит прятаться. Иди и сделай что-то». А я тридцать лет не слышал её. Потому что не открывал чемодан. А вчера я услышал.

Он закрыл чемодан. Щёлкнул замками.

— Я еду с вами, — сказал он. — В Москву. На Совет. Я буду пятым.

Я выдохнул.

Никифор Палыч за моей спиной тихо сказал:

— Сергей Андреевич был бы рад, Андрей Григорьевич.

— Сергей был бы рад, — согласился старик. — И жена бы. И сын. — Он взял чемодан со стола. — Поехали. Чего тянуть. Тридцать лет протянул — хватит.

Он обвёл взглядом дом. Зелень на подоконниках, печь, иконы.

— Зелень жалко, — сказал он. — Пропадёт без меня.

— Не пропадёт, — сказал Паша. — Я договорюсь с Прохором Гаврилычем, он будет приходить, дом топить, поливать. А когда вернётесь — я приеду, и мы тут такую оранжерею поднимем, что на всю область. Земля и вода. Я обещаю.

Старик посмотрел на Пашу. На молодого рыжего парня с водой в крови, который обещал ему оранжерею.

И улыбнулся. По-настоящему — впервые за тридцать лет, наверное.

— Договорились, — сказал он. — Оранжерею вырастим, когда вернёмся.

«Когда вернёмся».