Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

За ним шёл Денис. В том же тёмно-сером костюме, спокойный, с пустым лицом. Он посмотрел на меня рочти равнодушно без злости, без торжества. Как смотрят на цифру в отчёте. Я выдержал его взгляд.

И — двое юристов с папками. Я их не знал. Не Кравцов — Кравцов, видимо, был мелкой сошкой, его на Совет не взяли. Эти двое были другого калибра — дорогие костюмы, цепкие глаза, толстые папки. Боевые юристы.

Шуйские сели за стол напротив. Игорь Витальевич — в центре. Денис — справа от отца. Юристы — слева.

Салтыков встал. Прошёл к председательскому месту в центре. Сел.

И — начал.

— Совет родов, — сказал Салтыков, и голос его в пустом гулком клубе прозвучал неожиданно весомо, — не собирался тридцать три года. С четвёртого октября тысяча девятьсот девяносто третьего года. Последнее заседание вёл мой дед, Пётр Ильич Салтыков. Я, Дмитрий Алексеевич Салтыков, его наследник и глава рода Салтыковых, объявляю Совет возобновлённым.

Он говорил старыми словами — теми, что выучил в пятнадцать лет, бубня и злился это было чуток видно, покрайней мере нам, тем кто его знал. Сейчас в старых словах не было ничего необычного. Они звучали как то, чем были, — формула власти, дремавшая тридцать три года.

— На Совете присутствуют пять родов, — продолжал Салтыков. — Воронцовы — земля. Салтыковы — огонь. Горчаковы — вода. Морозовы — воздух. Безуховы — земля младшей ветви. Кворум есть. Совет правомочен.

Он повернулся к столу Шуйских.

— Вызвана сторона — род Шуйских. Огонь. Глава — Игорь Витальевич Шуйский. Извещение направлено пятнадцатого ноября, за три дня, согласно процедуре. Сторона явилась. — Салтыков выдержал паузу. — Игорь Витальевич, признаёте ли вы Совет?

Игорь Витальевич молчал. Долго. Смотрел на Салтыкова тяжёлым взглядом. Потом заговорил — голос у него был низкий, рокочущий, привыкший приказывать.

— Признаю, — сказал он. — Совет родов — древнее установление. Я его чту. В отличие от некоторых, — он бросил взгляд на меня, — кто использует древние установления для сведения личных счётов.

— Своё мнение вы выскажете, когда вам дадут слово, — спокойно сказал Салтыков. — Сейчас — процедура. Совет рассматривает дело по обвинению рода Шуйских в нарушении Уложения. Обвинение выдвигает род Воронцовых. Слово — главе рода Воронцовых, Арсению Сергеевичу.

Он посмотрел на меня.

И вот тут — я встал, и у меня на секунду всё поплыло.

Это было даже не от страха, а от тяжести момента. Я стоял посреди старого клуба, передо мной сидел человек, который, скорее всего, убил моего отца. Рядом — люди, которых Шуйские ломали годами. За спиной — Лиза, которая чуть меня не похоронила. И всё это — зависело сейчас от того, что я скажу. От того, не дрогнет ли у меня голос. От меня.

Я вспомнил, что говорил Салтыков. Эмоции отставить. Я — аудитор. Аудитор не доказывает чувствами. Аудитор показывает цифры.

Я открыл папку.

И заговорил.

— Я не буду говорить о мести, — начал я. — Хотя у меня есть основания. Я буду говорить о фактах. Совет — это верховный аудит. А я аудитор. Так что всё по порядку.

Я разложил документы. Руки уже не дрожали — когда я работаю с цифрами, руки не дрожат никогда. Это единственное, в чём я был уверен полностью.

— Факт первый. Двенадцатого февраля сего года я, находясь под воздействием психоактивного вещества, подписал договор займа с компанией «Шуйский Капитал» на сорок пять миллионов рублей под залог родового особняка Воронцовых. Вещество — «препарат группы Б». Заключение токсикологической экспертизы — вот. — Я положил лист. — В крови на момент госпитализации. В обычной аптеке не продаётся. Используется для подавления воли.

Один из юристов Шуйских шевельнулся, хотел что-то сказать. Салтыков поднял руку, мол молчать.

— Факт второй. Договор заверял нотариус Голицын Иван Сергеевич. Тот же нотариус заверял ещё двадцать один аналогичный договор «Шуйского Капитала» за последние восемь лет. Двадцать два дела. Все — обращение взыскания на недвижимость. Все — через одного нотариуса. Вот список из картотеки Мосгорсуда. — Второй лист. — Это не совпадение. Это системное действие.

Я говорил ровно. Перечислял. Голицын. Лопухин — внедрённый ко мне «друг». «Знакомый из гаража», подсадивший Горчакова. Восемь лет травли Морозова. Двадцать два дела. Я не давил на жалость. Я выкладывал факты — один за другим, как выкладывал бы аудиторский отчёт перед советом директоров.

И я видел — это работает. Морозова смотрела на меня с чем-то вроде уважения. Безухов кивал. Даже юристы Шуйских хмурились — они привыкли иметь дело с эмоциональными жертвами, которых легко сбить, а тут перед ними был человек, который говорил на их языке — на языке документов.

— Факт последний, — сказал я. — Самый важный.

Я достал диктофон.

— Одиннадцатого ноября я встречался с Денисом Игоревичем Шуйским в ресторане «Турандот». Наедине. Денис Игоревич сделал мне два предложения. Первое — отказаться от Совета в обмен на компенсацию. Я отказался. Тогда он сделал второе. Я его записал.

Я нажал кнопку.

И в гулкой тишине клуба раздался голос Дениса Шуйского. Ровный, спокойный, чёткий.

«…через две недели мы подаём в суд. И в суде у вас не будет ни единого шанса… у нас появятся новые документы… договор займа от две тысячи двенадцатого года. На сорок миллионов. С подписью вашего отца… Этот договор существует, потому что мы его найдём… Это подлог? Это работа».

Я выключил запись.

Тишина.

Я смотрел на Игоря Витальевича. И