Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Можно, — согласился Кравцов. — Только зачем мне это? Я Шуйских топлю этой папкой не меньше, чем вас. Тут вся схема — с вашим участием. Я мог бы её Игорю Витальевичу продать — он бы заплатил, чтоб она не всплыла. А я привёз её сюда. Бесплатно. Потому что мне уже всё равно. — Он посмотрел на меня. — Я не подделывал, Арсений Сергеевич. Я двадцать лет всё подделывал — а это не стал. Это настоящее.

Я обернулся.

Не хотел — но обернулся. На своих.

Лиза стояла у стены белая. Смотрела на меня. И в её глазах было то, чего я боялся больше всего, — не недоверие даже, а вопрос. Сеня, это правда? Ты — ты был таким?

Паша сидел, вцепившись в край стола. Рыжий, бледный, с лицом человека, которого ударили в спину. Он назвал меня своим. Неделю назад. За этим столом он сказал мне «спасибо, что нашёл меня». А теперь смотрел — и не знал.

Морозова. Холодная, прямая. Тридцать лет пряталась — и вышла. Ради чего? Ради человека, который, оказывается, сам торговал родами, такими же, как её отец?

Безухов.

На Безухова я смотреть не мог. Но посмотрел. Старик сидел очень прямо. Лицо — каменное. Тридцать лет назад у него сожгли семью люди, на которых — если Кравцов не врал — потом работал я. Прежний я. И этот старик мне поверил. Открыл чемодан, который не открывал тридцать лет. Услышал голос мёртвой жены. Вышел из своей избы. Ради меня.

И теперь сидел и смотрел на человека, который мог быть — на той стороне. На стороне тех, кто его сжёг.

Я открыл рот. И не нашёл, что сказать.

Потому что — и это было самое страшное — я не знал, врёт Кравцов или нет.

Я не помнил.

Вот в чём был весь ужас. Любого другого обвинения я бы не испугался — я бы проверил, нашёл документы, доказал. Я аудитор. Я умею. Но это обвинение я проверить не мог. Потому что единственный архив, в котором лежала правда, — был у меня в голове. А он был стёрт. Чужая память выдавала мне двенадцать лет финансового аудита, начальницу Ирину Петровну, проект «Союзагро» — но про прежнего Арсения, про эти три года, про шесть родов — молчала. Пусто. Чёрная дыра.

Я не знал, кем был.

Я знал только, кем стал.

И впервые за всё это время — за все недели, за весь Совет, за всю борьбу — моё единственное оружие, моя голова, мой аудит, — оказалось бесполезным. Потому что нельзя проверить то, чего не помнишь.

— Арсений Сергеевич, — тихо сказал Салтыков. Он держал в руках лист, который Кравцов положил на стол. Читал. — Это серьёзное обвинение.

— Я знаю.

— Это правда?

Я посмотрел на него. На Диму Салтыкова, который поверил мне первым. Который дал дедову книгу. Который сел в председательское кресло и вёл Совет — ради меня.

— Я не знаю, — сказал я.

В клубе будто стало ещё тише, хотя тише было уже некуда.

— Что значит — не знаю? — спросила Морозова.

— То и значит. — Я говорил медленно, потому что каждое слово давалось трудно. — Я не помню. Совсем. Я не помню прежнего Арсения. Я очнулся четыре месяца назад — и его не стало. Осталась чужая память — про аудит, про работу, про прошлую жизнь, которая, может, и не моя вовсе. А про то, что делал Арсений Воронцов с двадцать первого по двадцать четвёртый год, — пусто. Я не знаю, работал я на Шуйских или нет. Может, и работал. Кравцов говорит — работал. Документ говорит — работал. А я… не помню.

Я обвёл их взглядом. Всех. Лизу, Пашу, Морозову, Безухова, Салтыкова.

— Я не могу сказать вам, что это ложь, — сказал я. — Я бы хотел. Я бы очень хотел встать и сказать — Кравцов врёт, я никогда. Но я не могу. Потому что не помню. И если я скажу «врёт» — это будет не правда, это будет надежда. А я вам надежду вместо правды подсовывать не буду. Вы мне поверили. Я вам враньём не отплачу.

Молчание длилось долго.

Игорь Витальевич смотрел на Кравцова с ненавистью — папка топила и Шуйских тоже, Кравцов не соврал. Денис — впервые за весь день — смотрел на меня. И в его лице было что-то странное. Не торжество. Скорее — узнавание. Как будто он знал это всё с самого начала и ждал, когда всплывёт.

Знал.

Конечно знал. Денис Шуйский, который вёл со мной переговоры в «Турандот». Который говорил «вы изменились, Арсений Сергеевич». Который смотрел на меня, как на цифру в отчёте. Он знал, кем был прежний Арсений, — потому что прежний Арсений на них работал. Денис, может, сам с ним и работал. А я-то думал — почему он со мной так. Терпеливо, без злости. Как со своим, который вдруг переметнулся.

Потому что я и был — своим. Для них. Раньше.

— Можно мне сказать?

Это был Безухов.

Он встал. Медленно, тяжело, как вставал всегда. И все обернулись к нему — потому что это был он, тот, у кого сожгли семью, тот, кого предательство касалось больнее всех.

Я приготовился. К чему — не знал. Но приготовился.

Безухов подошёл ко мне. Близко. Посмотрел в лицо — снизу вверх, он был ниже меня. Выцветшие серые глаза.

— Арсений Сергеевич, — сказал он. — Посмотри на меня.

Я посмотрел.

— Ты сейчас мог соврать, — сказал старик. — Кравцов этот тебя обвинил, документ положил. А ты не помнишь. Никто бы не узнал, если б ты сказал «ложь, не было». Ни один человек в этом клубе не смог бы тебя проверить. Ты сам сказал — единственный архив у тебя в голове, и он стёрт. Ты мог соврать — и мы бы поверили. Я бы поверил. Я тебе верю.

Он помолчал.

— А ты не соврал. Ты сказал — «не знаю». При