Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Я молчал.

— Это значит, что ты — не тот, — сказал Безухов. — Тот Арсений, который роды продавал, — он бы соврал. Не моргнув. Они все врут не моргнув, я их породу знаю. А ты — не соврал. Потому что ты другой человек. В том же теле — но другой. Твой отец так и сказал, помнишь? Земля ему сказала: «Он вернётся. Не тот — но он». — старик положил мне руку на плечо. Тяжёлую, тёплую. — Не тот, Арсений Сергеевич. Совсем не тот. И слава богу, что не тот.

Я стоял. И что-то у меня в горле сжалось так, что я не мог говорить.

— Тот, прежний, — продолжал Безухов, — он, может, и работал на Шуйских. Может, и сдавал роды. Я его не знал, врать не буду. Но он умер. Четыре месяца назад, на проспекте, под машиной. А ты — родился. В тот же день. В том же теле. И ты за эти месяцы собрал пять родов, поднял Совет, который тридцать три года спал, и привёл сюда стариков вроде меня, которые уже на тот свет собрались. Ты. Не он. Так что мне всё равно, что делал тот. Я с этим — с тобой.

Он повернулся к Совету.

— Я, Андрей Григорьевич Безухов, — сказал он громко, и хриплый голос его окреп, — заявляю Совету. Кем бы ни был прежний Арсений Воронцов — он мёртв. А этот — живой. И он не на стороне Шуйских. Я это видел своими глазами. Он отказался от их денег — мне Никифор рассказывал, как Денис ему в «Турандоте» двадцать миллионов сулил, а он не взял. Тот, прежний, — взял бы. А этот — не взял. Вот вам и вся разница. Я за него. Как стоял, так и стою.

И тогда встала Лиза.

Я обернулся к ней. Она уже не была белой — щёки горели. И в глазах у неё были слёзы, но не те, испуганные. Злые.

— Я тоже скажу, — сказала она. И голос у неё дрожал, но она его не прятала. — Я этого Арсения — прежнего — знала. Всю жизнь. Это мой брат. И да — он был сволочь.

Она сказала это прямо, глядя на меня.

— Был, Сеня. Чего уж там. Ты пил. Ты пропадал. Ты папу в гроб вогнал — он из-за тебя последние годы чёрный ходил. Ты с этим Лопухиным таскался, отца не слушал. Что ты ещё и роды Шуйским продавал — я не знала, но… — она махнула рукой, — …теперь верю. Похоже на тебя прежнего. Очень похоже.

В клубе молчали.

— Я четыре месяца ходила к тебе в больницу, сидела рядом пока ты был в коме, — сказала Лиза. — И знаешь, о чём думала? Я думала: господи, забери его или верни нормальным. Потому что прежнего — такого — я уже не могла терпетт. Я его любила, он брат, но я его уже почти ненавидела. За папу. За маму. За всё. — Слёзы текли, она их не вытирала. — А ты очнулся. И стал — другим. И я три недели не верила своему счастью. Думала — притворяется, сейчас сорвётся, запьёт, всё вернётся. А ты — не срывался. Ты дом спасал. Меня берёг. Никифора. Маму. Ты стал тем братом, которого я всю жизнь хотела и которого дождалась наконец.

Она подошла. Встала рядом со мной. Плечом к плечу.

— Мне плевать, что было до аварии, — сказала она, глядя на Кравцова, на Шуйских, на всех. — Слышите? Плевать. Тот Арсений умер. Я его похоронила — в голове, четыре месяца, у больничной койки. А это — мой брат. Новый. Настоящий. И я рядом с ним. Что бы вы тут ни вытащили из своих папок.

Паша встал третьим.

— Я тоже, — сказал он. Просто. — Я, конечно, в шоке. Не скрою. Минуту назад думал — вот это поворот. — Он невесело усмехнулся. — Но потом подумал. Мой отец — его развели Шуйские. А прежний Арсений, может, в этом и участвовал. По бумагам. И по-хорошему я должен бы его сейчас ненавидеть. — Он посмотрел на меня. — А я не могу. Потому что человек, который неделю сидел со мной ночами и разбирал двадцать два дела, чтоб мёртвые были не строчкой, а людьми, — это не тот, кто роды продавал. Это другой человек. Я айтишник, я в логике соображаю. Один человек так не делает — и то, и другое. Значит, их двое. Один умер. Другой — вот. Я с тем, который здесь.

Морозова молчала дольше всех.

Потом сказала — холодно, ровно, как привыкла:

— Я тридцать лет не доверяла никому из мира родов. После того, как они убили отца. Я и сейчас не доверяю — почти никому. — Она посмотрела на меня. — Но вам я поверила в тот день, когда вы у меня в кабинете рассказали про пуговицу вашего дворецкого. Помните? Вы пришли с презентацией, с цифрами, как все. А потом бросили всё это и заговорили про живое. Про старика, который семь лет не мог пришить пуговицу. Тот, кто торгует родами, про пуговицы не говорит. У него внутри для этого места нет. — Она кивнула, словно поставив точку. — Безухов прав. Вы — не тот. Род Морозовых остаётся при своём слове. Я с вами.

Я стоял посреди клуба, и пятеро человек стояли вокруг меня.

Лиза — плечом к плечу. Паша — напротив, рыжий, упрямый. Морозова — прямая, холодная, но своя. Безухов — его рука на моём плече. И Салтыков — он не вставал, он сидел в председательском кресле, но смотрел на меня так, что слова были не нужны.

А у двери стоял Никифор Палыч.

Он не сказал ничего. Он не имел права голоса на Совете — свидетель. Но он смотрел на меня, и в его старых глазах не было ни тени сомнения. Ни на секунду. Сорок один год он служил Воронцовым. Он видел деда, отца, прежнего Арсения. Он один в этом клубе по-настоящему знал, каким был прежний. И он — не дрогнул. Для него я был — барин. Хозяин дома. Тот, кому он пришил… нет, кто пришил