Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Господа гласные. И вы, Павел Андреевич. Позвольте заметить простое.

— Деды наши без фонарей жили. И хорошо жили. Купечество бережанское от того не страдало. Хлеб возили, торговлю вели, Волга на месте. Храм стоит. Зачем нам немецкое новшество за тысячи рублей, когда у нас сторож обходит? Фонарей сорок два. Это уже много, господа. Больше не надо.

Он посмотрел на меня. Я удержал лицо ровным. Ответить я готовился, и про себя у меня шло своё: «Деды твои, Тарас Лукич, без аптек и без водостоков тоже жили. Умирали в сорок лет. Надо ли нам продолжать эту славную традицию?» Но вслух было нужно другое.

— Господин Гордеев, — произнёс я. — Благодарю. Позвольте уточнение. В Нижегородской губернии за последние три года на керосиновое освещение перешли семь уездных городов. В Казанской — четыре. В Саратовской — девять. Это, господа, уже не новшество. Это стандарт. Вопрос, который мы сегодня обсуждаем, — не «переходить ли», а «как скоро». Бережанск — один из немногих, кто ещё не перешёл.

Гордеев сел, не ответив. Это тоже был приём: не спорить с цифрами, которые проверить трудно, а подождать другого момента.

Момент он нашёл быстро. Белоголовов встал.

— А как с трактирными сборами, Павел Андреевич? Две пятых содержания — оттуда. Вы в этом году трактирные сборы уже проверяли. Теперь хотите от них кормить фонари?

— Трактирные сборы, Фома Кузьмич, — это городские деньги. Они собираются по закону и идут на городские нужды. Улицы — городская нужда. Если вас беспокоит источник, я готов рассмотреть замену: например, увеличение сборов с торгующих на Гостином дворе. Решите, господа, какой источник предпочтительнее.

Белоголовов сел. Он не хотел трогать торгующих на Гостином дворе: у него среди них были родственники. Это был его собственный капкан, и я его захлопнул.

И в этот момент поднялся Морозкин.

Он встал тихо, как делал всё. Но когда заговорил, голос у него был не его обычный — приглушённый, полушёпотный. Он говорил в нормальный тон. Для Морозкина — почти громко. И четыре фразы подряд, что для него было событием.

— Господа. Тарас Лукич говорит про дедов. Я тоже о дедах скажу. Деды наши, господа, мыли руки раз в неделю. Перед баней. А дети их от тифа и холеры умирали. По два-три ребёнка в каждой семье. Мой отец, Парфён Иваныч, четверых брата похоронил до пятилетнего возраста. Прогресс — не грех. Прогресс — благословение, когда он на общее благо. А фонарь — это благо простое, людское. Без него улица — ловушка, с ним — улица. Всё.

Сел на скамью и сцепил руки на коленях.

В зале зашумели. Сразу, не по команде. Кто-то крякнул. Кто-то перекрестился. Пышкин повернулся к Зимовейкину и что-то прошептал.

Гордеев смотрел на Морозкина. Морозкин — в стол. Он не поднимал глаз на Гордеева, и это было частью удара: Тарас Лукич привык к тому, что на него смотрят. А тут человек бил фразой и не смотрел.

Я выждал шум. Тридцать секунд. Потом:

— Господа. Есть ли ещё выступающие?

Карташов попытался встать и сказать что-то про «традиции русского города», но Зимовейкин перебил с места: «Традиция русского города — чтобы на улице ночью не ломать ноги, Иван Макарыч». Смех. Это решило оставшиеся неопределившиеся голоса — не все, но достаточно.

— Господа, голосуем. Прошу встать тех, кто поддерживает проект уличного керосинового освещения.

Вставание началось волной: Морозкин первым, за ним Пышкин и Зимовейкин, потом трое средних купцов из моей недельной обработки (двое из них — те самые, что обещали подумать, и один, которого я вообще не обрабатывал, то есть работа Морозкина добавила мне голос), потом ещё и ещё. Сычёв считал.

— Шестнадцать, Павел Андреевич.

— Кто против?

Вставание короче: Гордеев, Белоголовов, Карташов, плюс двенадцать. Сычёв считал.

— Четырнадцать.

— Воздержавшиеся?

Никто не встал. Кубарев в думе не сидел — он был домовладелец, не гласный. Те, кого я ждал в «воздержавшихся», оказались или «за», или «против». Дума 1881 года не любила середины.

— Проект принят шестнадцатью голосами против четырнадцати. Господа, заседание закрыто. Работы по установке керосиновых фонарей начнутся до Николина дня. Благодарю всех.

Гордеев встал. Не сразу, секунд через пять. Медленно. Взял свой сюртук, который висел на спинке скамьи перед ним. Надел. Поправил. Не глянул ни на меня, ни на Морозкина. Повернулся и пошёл к выходу. Дверь за ним закрыл так, как человек, который точно знает, что дверь закрывать надо тихо, чтобы все заметили.

Морозкин подошёл ко мне, когда гласные начали расходиться.

— Поздравляю.

— Спасибо, Савва Парфёнович. Это только первый шаг.

— Первый и нужный.

— Вы — хорошо выступили.

Он помолчал. Посмотрел на свои руки.

— Я тридцать четыре года ждал сказать это. Один раз. При публике. Сказал.

Повернулся. Пошёл. У дверей обернулся.

— Павел Андреевич. Тарас Лукич сегодня вышел молча. Я его двадцать лет знаю. Молча он выходит, когда замышляет. Готовьтесь.

Вышел.

Сычёв подошёл ко мне с протоколом. В протоколе стояло: шестнадцать за, четырнадцать против, воздержавшихся ноль. Акт заседания. Дело Бережанской городской думы номер сто семнадцатый за восемьдесят первый год.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я. — Передайте братьям Кац: встречаюсь с ними в субботу, седьмого, в кабинете. Готовьте договор. Три года, фиксированная цена.

— Будет сделано.

Тарас Лукич Гордеев вернулся в «Якорь» к двум часам пополудни и поднялся сразу в комнату наверху — ту, которую Кривцов держал запертой.

В комнате было всё, как он оставил два дня назад: стол, два стула, подсвечник с тремя свечами, бутылка кваса. Он сел. Взял стакан. Налил. Выпил. Поставил.

Кривцов вошёл через десять минут. Остановился у дверей.

— Тарас Лукич. Докладываю. Ревизия по трактирам — затихла. Губернская управа вернула дело на доследование, сроки большие. По освещению — я слышал, голосование…

— Шестнадцать–четырнадцать. Я там был, Кривцов.

— Виноват.

Молчание.

Гордеев сидел, глядя в стол. Свечи ещё не зажигали, в комнате было светло от окна, но окно выходило во двор, и света было мало. Он не глядел в окно. Он глядел в стол.

— Пётр когда возвращается?

— На этой неделе, Тарас Лукич. Письмо получил во вторник. Обещал быть в четверг или в пятницу.

— Хорошо.

Ещё молчание.

— Кривцов. Узнай, когда у Стрешнева открывается школа.

— Четырнадцатого октября, Тарас Лукич. Это все знают.

Гордеев поднял на него глаза. Медленно. Кривцов сглотнул.

— Знаю,