Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Два масляных фонаря на углу у полицейской части (оба горевшие — из тех двадцати четырёх, что пока работали) уже были зажжены по ранней осенней привычке городских фонарщиков. Через три месяца, если работы пойдут по графику, на Соборной площади и вдоль Торговой встанут тридцать новых, керосиновых. Это будет другой город. Маленькая, но настоящая перемена.

Я подумал об этом. И сразу же подумал о Гордееве, который сегодня где-то на другом конце Бережанска сидел в своей комнате наверху «Якоря» и, судя по тому, что я знал о нём после шести месяцев наблюдений, готовил ответ.

Морозкин сказал: молча он выходит, когда замышляет.

Сычёв сказал: он собирал троих, и это не только для голосования.

Гордеев спросил Кривцова об открытии школы. Этого я пока не знал, но знал, что он спросит. Потому что я на его месте спросил бы первым делом.

Я задул лампу, которая у меня горела на столе для подписи договора. Вышел из управы.

На крыльце стоял Добросклонов. Форма в порядке, пуговица верхняя, как всегда.

— Петр Алексеич. Всё спокойно?

— Докладываю, Павел Андреевич. По городу спокойно. А у «Якоря» с полудня собираются люди Тараса Лукича. Трое уже там. К вечеру, думаю, будет больше.

— Спасибо, Пётр Алексеич. Завтра с утра — ко мне в кабинет к восьми. С Сычёвым. Будем готовиться к открытию школы.

Он тронул пуговицу, коротко наклонил голову.

— Буду.

Я сел в дрожки. Ерофей ждал у ворот.

— Домой, Павел Андреич?

— Домой, Ерофей.

Дрожки тронулись. Копыта стучали по мостовой. Вечернее октябрьское небо было высокое, прозрачное, с тем особым пепельно-розовым оттенком на западе, какой бывает в волжских городах в начале осени, перед первым настоящим холодом. В воздухе уже чувствовалась зима — не сейчас, не завтра, но где-то в ноябре.

Сегодня дума проголосовала шестнадцатью голосами за освещение. Через неделю откроется школа. Через три месяца загорятся тридцать новых фонарей.

А Гордеев вышел из зала молча.

В шахматной партии, в которую я играл с ним уже семь месяцев, молчание противника после проигранной фигуры — это не конец партии. Это начало комбинации.

Глава 10

Карандаши пришли во вторник одиннадцатого октября и пахли не тем, чем должны были пахнуть карандаши.

Сычёв принёс их в кабинет утром, в большой картонной коробке, обвязанной шпагатом. Поставил на угол стола. Развязал. Открыл. Из коробки пахнуло так, что Сычёв инстинктивно отодвинул пенсне на нос повыше, как будто это могло помочь.

— Павел Андреевич. Вот тут… карандаши.

— Я вижу, Фёдор Игнатьич.

— Пятьдесят штук. По четыре копейки. Через знакомого учителя гимназии в Казани. Всё по смете.

— И почему они пахнут церковной свечкой?

Сычёв вынул один карандаш двумя пальцами. Рассмотрел. Понюхал (с непроизвольной гримасой, которую изо всех сил пытался скрыть за профессиональной сосредоточенностью). Надел пенсне. Снял пенсне. Надел обратно.

— Смолой, Павел Андреевич. Их хранили где-то рядом с бочкой смолы. Вот тут — видите? — на боку выступили тёмные капельки. Просочилось при транспортировке. В теплом вагоне смола потекла.

— Писать ими можно?

— Можно. Но руки будут липнуть. И тетрадка будет прилипать к странице.

Я взял один. Провёл по листу бумаги. Карандаш писал исправно. Держать его в пальцах было неприятно — как будто держишь сосновую иголку, слегка размягчённую.

— Фёдор Игнатьич. Что предлагаете?

— Предлагаю, с вашего разрешения, Глафиру. У неё есть скипидар, у неё есть ветошь, у неё есть характер и три часа свободного времени, если её правильно попросить. К четвергу карандаши будут чистые.

— Просите правильно, Фёдор Игнатьич.

К обеду следующего дня Глафира отчистила всю партию. Управа города Бережанска с десяти утра до двух пополудни в среду двенадцатого октября официально пахла сосновой смолой и скипидаром. По коридорам первого этажа сторож Никифор ходил с таким выражением лица, будто он лично присутствовал при сотворении мира, но никому про это не собирается рассказывать. Добросклонов, зашедший по делу с двумя рапортами, доложил о порядке в городе и на выходе из кабинета удержался от замечания. Это стоило ему заметной внутренней борьбы: он трогал верхнюю пуговицу мундира трижды за три минуты.

Когда Глафира принесла коробку обратно — карандаши лежали ровными рядами, чистые, бумага под ними сухая, — у меня возникло ощущение, что реформа народного просвещения в уездном городе Бережанске начинается не с доски, мела и букваря, а со скипидара, ветоши и купеческой кухарки, на которую никто не записан в списке отцов-основателей.

— Глафира Степановна, — сказал я, — вы гений организационного обеспечения.

— Чего-с?

— Молодец.

— А, Павел Андреевич-с. Это я понимаю. Чай-то будете?

В тот же день, уже вечером, когда я собирался уходить, Сычёв задержал меня у двери.

— Павел Андреевич. Ещё вот тут.

— Говорите.

— Мой источник: Пётр Тарасович Гордеев вернулся из Петербурга в воскресенье, девятого. Вечером. Пошёл к отцу сразу. Разговор был долгий, часа три. О чём — источник не знает.

— Хорошо.

— И ещё. Кривцов последние два дня собирает сведения о школе. Третий день уже. Через приходского сторожа, через жён рабочих с верфи, через знакомых в мясном ряду. Что именно выспрашивает — программу, список гостей, порядок мероприятия. Уже почти всё собрал.

Я помолчал и ответил не сразу.

— Фёдор Игнатьич. Атака готовится. Мы не знаем, в какой форме.

— Не знаем, Павел Андреевич.

— Предупредите Краснова аккуратно. Без паники. Пусть приглядывает за незнакомыми лицами в четверг. Добросклонову скажу сам. Два пристава у дверей во время молебна — это не парад, это простая осторожность.

— Передам.

— И, Фёдор Игнатьич…

— Да.

— Учебники у нас двадцать на сорок три. Это означает, что на первом уроке половина учеников будет сидеть в паре. Скажите Краснову: пусть пары соберутся сами по себе, естественно. Пусть сядут так, как им удобнее. Не делайте этого принудительно — каждый двоечный сосед за партой в первый день означает одного будущего ученика, который к третьему уроку перестанет приходить, потому что ему неловко.

— Запишу.

Четырнадцатое октября, четверг, выдалось ясным и холодным. Ночью был первый настоящий заморозок, лужицы на Соборной площади затянуло тонким ледком, который хрустел под сапогами, если наступить осторожно, и ломался со звоном, если наступить сильно. Я прошёл пешком от дома до собора — пять минут, достаточно, чтобы думать. Думать было особенно не о чем: всё, что можно было подготовить, было подготовлено.

Приходской зал при Преображенском соборе