Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 - Ник Тарасов

Тук-тук-тук-тук…

Она работала! Маленькая, смешная, трясущаяся на деревянной раме, но она работала! Маховик раскручивался, шатун мелькал.

— Пять лошадей, не больше, — оценил я на глаз. — Но для лесопилки хватит.

Архип стоял, глядя на свое творение, и в глазах его стояли слезы. Он, простой мужик, кузнец, своими руками создал сердце, которое билось от пара.

— Мы теперь сами, Андрей Петрович? — спросил он тихо. — Сами можем?

— Сами, Архип. Сами.

Мы тут же приладили к валу «малыша» шкив и накинули ремень на циркулярную пилу, которую я привез еще в прошлый раз, и хотел опробовать на тульском двигателе, но всё никак не мог запустить.

Вжик! — диск пилы превратился в размытую полосу.

Сенька поднес доску. Вжииииу! — и ровный, чистый рез отделил кусок дерева. Запахло свежей смолой и опилками.

— Вот тебе и доски на опалубку, — сказал я. — И на полы в бараках. И на мебель.

— А еще насос можно, — загорелся Архип. — Маленький. Чтоб воду в баню качать, а то бабы ведрами таскают, жалуются.

— И насос сделаем. Теперь всё сделаем.

Вечером, сидя в конторе и слушая донесения по радио (на «Каменном» нашли новую жилу, на «Виширском» — всё спокойно), я думал о том, что мы перешли черту. Мы перестали быть просто потребителями техники. Мы стали творцами.

Пусть наши машины были грубыми, пусть бронзовые цилиндры изнашивались быстрее чугунных (мы уже планировали лить сменные гильзы), но это было наше производство. Независимое.

Мы отлили еще три цилиндра. Архип вошел во вкус, начал экспериментировать с золотниками, пытаясь упростить механизм. Он придумал качающийся цилиндр — примитивную схему, где сам цилиндр качался на оси, открывая и закрывая окна для пара. Никаких золотников, никаких эксцентриков. Просто и гениально для мелких нужд.

Я смотрел на него и понимал: вот она, настоящая сила. Не в золоте, не в паровых котлах из Тулы. А в людях, у которых в глазах горит огонь познания.

* * *

— Степан, — сказал я управляющему, зашедшему с отчетом. — Пиши письмо губернатору.

— Опять? — удивился тот. — Вроде всё решили.

— Нет. Напиши, что мы готовы взять заказ. На поставку пиломатериалов. И… — я усмехнулся, — скажи, что мы рассматриваем возможность производства мелкой механизации для нужд губернии.

Степан выронил перо.

— Андрей Петрович… Вы что, производство машин собрались налаживать?

— А почему нет? У нас есть уголь. У нас есть бронза. У нас есть Архип. И у нас есть пар. Остальное — дело техники.

Я посмотрел в окно, где над кузницей поднимался дым — не черный, угольный, а сизый, рабочий. Там Архип уже готовил новую форму.

Глава 23

Эйфория от запуска первых паровых машин начала оседать, словно угольная пыль на снегу, обнажая под собой серую, неприглядную реальность. Восторг Архипа и пары смышленых парней вроде Сеньки — это одно. Но молчаливые, исподлобья брошенные взгляды сотен других мужиков — совсем другое.

Я чувствовал это напряжение кожей. Оно висело в воздухе так же густо, как дым из заводской трубы. Люди шептались. На перекурах, в бараках перед сном, у колодцев. «Железный черт», «дармоед паровой», «барин нас со свету сживет».

Они боялись. И их страх был понятен. Веками их деды и прадеды знали одну истину: чтобы есть, нужно работать руками. Спиной. Жилами. И тут появляется нечто, что делает эту работу быстрее и лучше, не требуя ни каши, ни сна, ни жалования. Простая крестьянская логика подсказывала им единственный вывод: если железяка делает работу за десятерых, то девятерых выгонят за ворота подыхать с голоду.

Я знал историю. Я помнил луддитов, разбивавших ткацкие станки в Англии. Я знал, чем заканчиваются подобные страхи, если их не купировать. Сначала шепот, потом поломка «случайно» упавшим ломом, а потом — красный петух в кочегарку.

Нужно было действовать на опережение.

Я заметил первые признаки на четвертый день после запуска.

Мужики собирались кучками у бараков, разговоры велись вполголоса, но взгляды, которые они бросали в сторону паровой машины, были настороженными. Не восхищенными — настороженными. Даже Семен, мой бригадир, надежный как скала, выглядел задумчивым.

— Что там у них? — спросил я его, когда тот проходил мимо конторы.

Он поморщился.

— Да бормочут, Андрей Петрович. Про машину вашу. Говорят, что железная она, не устает, не спит. Что купцу нашему теперь люди не нужны. Что выгонит он их к чертовой матери, как только эти железные черти всю работу сделают.

Я выругался про себя. Страх — это зараза. Он распространяется быстрее холеры и душит крепче петли.

— Кто начал? — спросил я жестко.

— Да кто ж его знает. Шнырь один говорил вчера, что в Туле когда машины такие появились — половину завода разогнали. Теперь все боятся.

Если я не остановлю этот страх сейчас, завтра у меня будет бунт. Не открытый, с вилами и факелами, но тихий, саботажный. Поломки, кражи, побеги. А это смерть всему, что я строю.

— Собирай всех, — решил я. — Всех, кто на «Змеином». Завтра к обеду. Общий сход. У машины.

Семен кивнул и ушел. Я остался в конторе, обдумывая, что скажу. Слова должны были бить точно, без промаха. Один неверный посыл — и я потеряю людей.

Вечером я телеграфировал на остальные прииски. Чтоб завтра к обеду были всё на Змеином. Вообще все.

— Зачем, Андрей Петрович? — нервничал управляющий, вытирая лысину платком. — Смутьянство это. Работу остановим…

— Если сейчас не остановим работу на день, завтра они остановят её навсегда, — жестко сказал я. — Собирай. И чтоб казаки были рядом, но без оружия напоказ. Не пугать, а присматривать.

* * *

К обеду площадка перед паровой машиной на «Змеином» была забита людьми. Серая масса армяков, тулупов, шапок. Лица хмурые, настороженные. Они переминались с ноги на ногу, дышали паром на морозном воздухе и ждали подвоха. Пришли все. Стояли молча, с каменными лицами.

Архип топтался у машины, нервно поглядывая на меня. Семен держался чуть в стороне, скрестив руки на груди. Казаки стояли по краям, не демонстрируя силу, но давая понять, что порядок будет.

Я вышел на импровизированное возвышение — дубовый чурбак, который использовали как подставку под бревна. Машина за моей спиной молчала, остывшая, но грозная. Я был не в барской шубе, а в своей рабочей куртке, перепачканной маслом и сажей. Это