Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 - Ник Тарасов

После дороги они выглядели жалко. Рессоры просели, оси скрипели. Везти такую тяжесть на одной подводе было самоубийством — ось лопнет на первом же ухабе, и мы похороним машину в грязи.

— Делим, — решил я. — Котел и станину — на одну подводу. Самую крепкую. Маховик, цилиндр и мелочевку — на вторую.

Мы провозились с погрузкой до обеда. Пришлось сооружать временный помост, использовать рычаги и ваги. Архип бегал вокруг, подкладывая доски, командуя, куда цеплять веревки.

— Давай, поднимай! — орал он. — Стой! Куда тянешь, ирод! Пальцы отдавит!

Когда котел, наконец, плюхнулся на дно телеги, предварительно устеленное толстым слоем елового лапника и соломы, возница, старый дед Митрич, только перекрестился.

— Ох, тяжела ноша, барин. Лошадки-то потянут?

— Потянут, Митрич. Мы им овса двойную порцию дадим. И сами пешком пойдем, подталкивать будем.

Я решил ехать сам. Доверить это дело кому-то другому я просто не мог. Слишком высока была цена ошибки. Двенадцать тысяч рублей — это не шутки. Это жизнь всей артели на год вперед.

— Игнат, дай мне пятерых казаков. И десяток мужиков покрепче, с лопатами и топорами. Будем дорогу править по ходу дела.

— Я с вами пойду, — сказал Архип. — Не могу я его бросить. Вдруг чего подкрутить надо будет или увязать покрепче.

— Добро. Собирайся.

Мы выехали после полудня.

Доставка этого железа из города до «Лисьего хвоста» была чудом. Но доставка его до «Змеиного» превратилась в войну.

Восемь верст. Летом, по сухой дороге, это час езды. Сейчас это была полоса препятствий.

Первую версту мы прошли за два часа. Колеса вязли в жирной, чавкающей глине. Лошади храпели, сбивая пену с губ. Мужики, идя чуть ли не по колено в грязи, толкали телеги сзади, подставляли плечи под борта.

Я шел рядом с первой подводой, не отрывая взгляда от колес.

— Яма! — кричал я, видя впереди лужу, похожую на озеро. — Правее бери! Правее, мать твою!

Митрич натягивал вожжи, лошади шарахались к кустам. Ветки хлестали по лицу, по бокам котла.

Каждая кочка отдавалась у меня в позвоночнике. Я физически чувствовал, как напрягается металл осей, как скрипят спицы. Чугун — материал прочный, но хрупкий. Один сильный удар, резкий скачок — и станина может треснуть. Или ухо крепления отлетит. И тогда всё. Сварки у нас нет.

— Стой! — скомандовал Архип, когда переднее колесо второй телеги соскользнуло с гати в промоину. Телега накренилась. Маховик, привязанный канатами, угрожающе сдвинулся.

Сердце у меня упало.

— Держи! — заорал я, бросаясь к борту.

Мужики навалились, удерживая телегу от опрокидывания. Архип подсунул под ось бревно.

— Давай! Поднимай!

Мы возились час, вытаскивая колесо из грязевого плена. Я был весь в глине — от сапог до шапки. Руки дрожали от напряжения.

Когда начало темнеть, мы прошли дай бог половину пути.

— Привал, — скомандовал я, глядя на серые сумерки, выползающие из ельника. — Дальше идти нельзя. В темноте точно перевернемся.

Мы остановились на небольшой поляне. Разожгли костры. Лошадей распрягли, накрыли попонами.

Я не мог спать. Я сидел у колеса телеги, прислонившись спиной к холодному боку котла, и слушал лес. Где-то ухал филин. Трещали сучья в костре. Казаки переговаривались вполголоса.

Мне казалось, что лес враждебен. Что корни деревьев специально вылезают на дорогу, чтобы сломать нам колеса. Что глина становится жиже, чтобы засосать мой драгоценный груз.

Это было безумие. Тащить паровую машину в тайгу, где даже телеги — роскошь. Но я знал: если мы дотащим, если запустим — этот лес прогнется. Он задрожит от ударов парового молота и свиста пара.

Утром, едва рассвело, мы двинулись дальше.

Второй день был еще хуже. Мы вышли к ручью, который разлился, превратив брод в бурлящий поток.

— Не пройдем, — покачал головой Митрич. — Смоет. Дно илистое, колеса увязнут, а течением телегу опрокинет.

Я смотрел на мутную воду.

— Рубить лаги! — приказал я. — Делаем настил.

Мы валили молодые сосны, таскали их в воду, укладывая гать. Вода была ледяной, ноги сводило судорогой, но никто не роптал. Люди видели, что я лезу в воду первым, и лезли следом.

Мы переправлялись три часа. Когда последняя телега, скрипя и раскачиваясь, выбралась на твердый берег, я, кажется, впервые за два дня выдохнул.

К «Змеиному» мы подъехали уже к вечеру второго дня.

Я шел, шатаясь от усталости. Ноги были как чугунные тумбы. Но когда я увидел частокол прииска и дымы из труб над срубами, мне показалось, что я вижу Иерусалим небесный.

Ворота распахнулись. Семен, бригадир «Змеиного», выбежал навстречу.

— Доехали! — закричал он, махая шапкой. — Андрей Петрович, доехали!

Телеги вползли во двор и остановились у подготовленного фундамента. Лошади встали, опустив головы, от них валил пар.

Я подошел к телеге, похлопал по грязному, забрызганному глиной боку котла.

— Доехали, — прохрипел я. Голос сел. — Разгружать. Только нежно.

Мужики со «Змеиного» обступили телеги. Они смотрели на машину уже не так, как на «Лисьем хвосте». Здесь, после двух дней ожидания и моих радиограмм, они ждали не чудовище, а спасителя.

Архип, грязный как черт, но довольный, уже командовал:

— Тащи сюда! Веревки проверь! Не спеши, ребята, не дрова привезли!

Я сел на бревно у конторы, чувствуя, как силы покидают меня. Но внутри, под слоем усталости, разгоралось теплое, злое удовлетворение.

* * *

Утро на «Змеином» началось не с привычного крика петуха или удара в рельс, а с лязга металла. Мы с Архипом стояли у каменного фундамента, глядя на разрозненные части механического зверя, как хирурги перед сложнейшей операцией, имея из инструментов только кувалду и, фигурально выражаясь, топор.

— Ну что, Архип Игнатьич, — я потер ладони, сбивая утреннюю прохладу. — Глаза боятся, а руки делают. Приступим к воскрешению.

— Воскрешению? — переспросил кузнец, поправляя кожаный фартук. — Он же вроде и не помирал, Андрей Петрович.

— Он был разобран, Архип. Для машины это всё равно что смерть. А мы сейчас вдохнем в него жизнь.

Первым делом нужно было установить станину. Чугунная плита весом в добрых тридцать пудов лежала на боку, напоминая спящего бегемота.

— Давай! — скомандовал Архип. — Сенька, Прохор, поддевай с того края! Раз-два, взяли!

Мы выравнивали станину на фундаменте битых два часа. Уровень у меня был самодельный — длинная рейка с пузырьком воздуха в стеклянной трубке, залитой спиртом.

— Левее, — я щурился, глядя на пузырек.