Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Хованский-Бал злился, что с ним бывало не так уж редко, то и вправду становился похож на медведя-шатуна, раньше времени выбравшегося из берлоги и ревущего на всех в голодной злобе своей. Однако Иван Фёдорович на медведя никак не походил. Одевался он скорее на польский манер, носил усы и короткую бороду, и его запросто можно было принять за литовского шляхтича, они до смуты были не такими уж редкими гостями во Пскове, особенно после смерти Грозного, когда у власти был сын его Фёдор, а после надевший шапку Мономаха боярин Годунов.

— Ну здравствуй, смутьян, — усмехнулся Хованский. — Чего ты в город ворвался, аки тать в нощи? Тебя ведь могли и порубать, коли б не умаялись, покуда искали по всему городу.

— Некогда мне было со стрельцами на воротах болтать, — отмахнулся Бутурлин. — Ехал я бить тебе челом, князь Иван Фёдорыч.

— И только с тем ехал? — хитро глянул на него Хованский.

Почти шесть лет был он воеводой во Пскове, ещё в первые годы после свержения вора Гришки начинал, поставленный сюда царём Василием Шуйским, и потому очень хорошо знал, что и как люди говорят.

— Не только от себя челом бью тебе, княже, — понизил голос до доверительного шёпота Бутурлин, — но от кого ещё рассказать могу, когда рядом дьяков с подьячими не будет. Больно уши у них длинные, да и языки тож.

— Так идём ко мне, — усмехнулся воевода, — ты, небось, с дороги устал, так будет тебе и еда горячая, и мёд гретый. Зайдёшь в гости к князю, не побрезгуешь, Граня?

Прозвище Бутурлина знали даже здесь, слишком уж хорошо известен он был благодаря недавним своим подвигам. Кто ж не знает лихого дворянина, что у вора калужского чуть ли не всех детей боярских в войско к князю Скопину-Шуйскому сманил, а после самого Жигимонта, короля ляшского, на саблю едва не взял, да на кол должен был сесть, но и тут вывернулся.

Проживал князь Хованский тут же, в Кроме, был у него дом неподалёку от приказов, чтобы далеко не ездить, и подворье богатое, всё же князь да не из самых бедных. Частенько заглядывали к воеводе на двор бояре да купцы из лучших людей псковских и всей земли окрестной, и всяк с подарком, иначе невместно и чести княжьей урон великий. Граня тоже пришёл не без подарка.

— Ты чего это в зипуне? — удивился Хованский, усаживаясь на стол. Сам он свою шубу бобровую, бархатом крытую снял в сенях и передал дворовым людям.

— Так подарок у меня для тебя, княже, — усмехнулся Граня.

Скинув зипун, он ловко выхватил из ножен на поясе короткий нож. Князь даже не дёрнулся, не так глуп был гость его, чтобы с ножом кидаться. Глупо это, а уж ехать во Псков лишь затем, чтобы попытаться воеводу убить, и вовсе нелепость какая-то, потому и глядел на Бутурлина князь спокойно и даже улыбался в усы. Мол, что ты такое хочешь сделать, известный ловкач Граня Бутурлин. Тот же быстрым движением вспорол подкладку зипуна, сунул нож обратно в ножны и достал на свет божий аккуратно свёрнутые и зашитые в пакет бумаги. Письма шведского короля, составленные на трёх языках, шведском, русском и латыни, чтобы любую недосказанность можно было разъяснить на ином языке.

— И что это за подарок такой? — с наигранным безразличием поинтересовался Хованский.

— То грамотки от короля свейского, — не стал тянуть с ответом Бутурлин, — до тебя, да госпо́ды псковской.

— И чего же в тех грамотках король пишет нам? — продолжал расспрашивать Хованский, играя в прежнее безразличие.

— А то ты сам прочти, княже, — положил пакет на стол перед ним Бутурлин, — и ужо решай, что там написано.

— Так ведь за одно то, — усмехнулся и разгладил усы князь, — что ты грамотки от короля свейского принёс, тебя на кол посадить надобно. Измена это.

— Кому измена-то, — рассмеялся в ответ Бутурлин. — Государя на Москве нет, так и измены нет. Некому изменять, княже. Вот и выходит, что на кол меня тоже не за что сажать.

— Может и так, — кивнул Хованский, — да ведь был бы кол, а кого на него посадить всегда найдётся. Ты ступай теперь, — велел он Гране, — накормят тебя, напоят да отдохнуть тебе с дороги надо. Хочешь, мыльню затопят, мне дров не жалко для дорогого гостя.

Граня поклонился князю, не став перечить. Оно и понятно, такие грамотки, как те, что в пакете лежат, надобно самому читать. Тут лишние глаза ни к чему.

Пока Граня мылся да трапезничал, князь сперва прочёл грамотку от свейского короля, что на русском была, а после позвал доверенного дьяка, сведущего в языках, чтобы перевёл с латынского. Такого, чтоб ещё и шведский знал, у него не было, но содержание двух грамоток было одинаково, так что третью читать и надобности нет. Сам Хованский псковичом не был, однако понимал на кого рассчитаны льстивые слова, написанные в подписанном королём свейским и запечатанном его личной печатью письме. Псковская госпо́да на такие может и купится, но другое дело, надобно ли оно ему, князю Хованскому. Он-то псковичом не был, и под руку свейского короля уходить не особенно хотел, особенно после неудачной осады, предпринятой бывшим союзником генералом Горном. Мало ли как свеи, войдя в город, начнут куражиться, чтоб за поражение своё оправдаться, уж воинский человек на такое завсегда горазд, особенно когда сила за ним, а за свеями, как только они вступят в Псков, будет сила. Ни стрельцы, ни городовые казаки, ни дети боярские противу королевской армии, что он в великий поход собрал, не сила вовсе, что по одиночке, что всех скопом побьют их. Уж это-то опытный воевода князь Хованский понимал отлично.

Прикончить этого Граню Бутурлина, несмотря на всю его изворотливость не так и сложно. Есть для того у воеводы доверенные люди, кто сделает всё и лишних вопросов не задаст. Не выйдет Граня с воеводского двора, и поминай как звали, лихой человек был, в город ворвался мимо воротника, аки тать. А то найдут в канаве за кабаком, куда покойников кидают уже голых и босых, раздетых-разутых до последней нитки. Но опять же, надо ли это князю. Ведь в грамотках тех дело написано и выгода Пскову да и самому Хованскому, которого король обещал наместником поставить. И