Выход из тени - Денис Старый

— Неужели эти слепцы не понимают, что они впустую мылят своих коней? — негромко, но веско произнес русский самодержец, находившийся в паре шагов от меня. Владимир Юрьевич, не отрывая тяжелого взгляда от поля боя, чуть пошевелил стальными пальцами протеза. — У коней попросту не останется сил на решающий удар.

— Они привыкли чувствовать себя здесь полновластными хозяевами, государь, — ответил я, опуская так и не пригодившуюся подзорную трубу. — Они столетиями не уважали словен, смотрели свысока. Оттого сейчас и злятся, видя, как их водят за нос. А человек, который теряет в бою холодный разум — скорее всего, очень скоро потеряет и свое войско.

Между тем, внизу ситуация начала меняться. В какой-то момент, невероятным усилием воли магистров и комтуров сумев навести порядок в расстроенных рядах, крестоносцы всё-таки оттеснили степных лучников. Кони половцев тоже изрядно взмылились, тетивы луков ослабли — легкой кавалерии пора было выходить из активного боя. Враг, тяжело лязгая железом и вздымая тучи пыли, начал перестраиваться. Разрозненные отряды сливались воедино, образуя гигантскую, ощетинившуюся лесом копий фигуру — знаменитый рыцарский клин. Грозную тевтонскую «свинью».

— Ну, слава Богам, наконец-то идут на приступ. Заждались, — хищно, в предвкушении доброй сечи осклабился Евпатий Коловрат.

Исполинский богатырь, чье имя уже гремело по всем княжествам, не стал дожидаться никаких особых приказов. Он лишь коротко кивнул царю и, тяжело ступая, отправился вниз, на свой правый фланг, где его уже заждались суровые, закованные в броню рязанские и владимирские ратники.

Проводив взглядом широкую спину Евпатия, я обернулся и посмотрел себе за спину, чуть левее холма. Там, в густой, спасительной тени векового хвойного леса, затаив дыхание, стоял наш Засадный полк. Или, если уж изъясняться привычным мне языком будущего, — наш главный оперативный резерв.

Командовал этой стальной лавиной умудренный опытом козельский воевода Вадим, а правой рукой при нем состоял воевода Мирон, наместник царя в Стародубе, Курске и Брянске. Там, под сенью деревьев, сливаясь с тенями, замерли не менее двух тысяч отборных конных рубак.

И глядя на них, я в который раз испытал жгучую гордость. Вообще, наши доспехи, наши новые многослойные брони теперь были на порядок, на целую историческую эпоху лучше, чем у хваленых европейских рыцарей.

Это в красивых романах девятнадцатого века крестоносцы будут щеголять в сияющих сплошных латах. Здесь и сейчас никаких рыцарских лат не было и в помине. Чаще всего европейцы шли в бой в тяжелых, громоздких кольчугах, которые прекрасно пробивались хорошим клевцом или граненым копьем. И лишь изредка, элита орденов — да и то, явно копируя восточные и русские образцы! — надевала поверх кольчуг пластинчатые панцири.

Сегодня крестоносцы совершенно не выглядели как сияющее воинство Запада, пришедшее вразумлять диких, худородных и нищенствующих варваров, являя собой пример недосягаемой цивилизации. Скорее наоборот. На фоне того великолепия, той сверкающей вороненой сталью мощи, в которую нам за этот невероятный год удалось переодеть и перевооружить наших бойцов, хваленые европейские гости смотрелись крайне скудно, архаично и… бедно.

А еще и наши крылатые тяжелые всадники. Они, словно Воинство Господне. И пики наши, которые длиннее рыцарских. Так что…

Они еще не понимали, что идут не наказывать непокорных данников. Они шли на убой, прямо в жернова выкованной нами новой, безжалостной военной машины Руси.

Изрядно же мы разозлили псов-рыцарей. Выведенные из равновесия, оглушенные собственным бессилием, они, наконец, пошли в решительную, последнюю атаку.

Враг выстроился своей классической, наводившей ужас тевтонской «свиньей». На самом ее острие, тяжело вминая копытами грязь вперемешку с весенним снегом, неумолимо надвигались тяжело вооруженные закованные во льды всадники с опущенными копьями — элита элит. А внутри этого клина, надежно укрытая за щитами конницы, волной катилась многотысячная пехота противника.

Зрелище было грандиозным, но, если присмотреться, насквозь фальшивым. Внутри хваленого строя во многом копошились сущие голодранцы. Согнанные силой латгалы, ливы, эсты и прочие подконтрольные племена шли на убой, вооруженные крайне скудно — кто с дубиной, кто с топором на длинном топорище, кто с дрянным луком.

А вот непосредственно немецкая наемная пехота, костяк этой массы, выглядела чуть более презентабельно. В их рядах мелькали тусклые блики кольчуг, некоторые несли на плечах тяжелые арбалеты, но всё же чаще они шли плотным строем, ощетинившись копьями.

Стоя на высоком холме, я словно нависал над всем этим апокалиптическим действом. И отсюда мне было отчетливо видно, как эта рычащая, надвигающаяся на нас махина уже начала давать трещины. Внутри клина отчетливо выделялись вкрапления сотен дисциплинированных немецких пехотинцев, которые, выдвинув вперед длинные копья, шли размеренным, мерным шагом. Но они уже изрядно отставали от хаотично бегущей впереди них пестрой, плохо организованной толпы вынужденных прибалтийских союзников. Строй ломался сам по себе, еще не дойдя до наших позиций.

Мы стояли молча, словно каменная стена. Впереди, в самом низу, прямо на пути этого железного потока был выставлен мощный заслон. Именно ему суждено было стойко встретить эту неистовую навалу. И они стояли организованно, плечом к плечу, укрывшись за большими червлеными щитами. Но все мы — и я, и царь, и воеводы — прекрасно понимали горькую правду: во многом это были смертники.

Смоленский полк покроет себя сегодня неувядаемой славой, встав насмерть на пути тевтонской конницы.

Но в этом героическом эпосе был и глубоко скрытый, сугубо прагматичный, холодный расчет. Максимально ослаблялась могучая и своенравная Смоленская земля. Ослаблялась настолько, чтобы в ближайшем, да и в отдаленном будущем она не имела физической возможности показать зубы нашей новой власти. Чтобы любые, пускай пока и робкие, попытки централизации власти не встречали там вооруженного отпора.

Впрочем, централизация эта уже шла полным ходом, неотвратимо. Об этом красноречиво свидетельствовал хотя бы тот факт, что строптивого смоленского князя Святослава уже нет в его вотчине. И он уже, по сути, не смоленский. Скрепя сердце и скрежеща зубами от бессильной ярости, Святослав всё-таки был вынужден подчиниться воле Владимира Юрьевича и отправиться почетным наместником в далекую Волжскую Булгарию. Подальше от родных корней.

Но он был не глуп и попытался оставить в Смоленске своих верных людей — бояр, тысяцких, некоторых опытных ратных командиров, которые, по свежим донесениям моей агентуры, завербованной из простых трактирщиков и держателей харчевен, воду мутили изрядно. Они шептались по углам, готовили смуту и мечтали вернуть старые вольные времена.

Что ж. Вот они, все эти недовольные, стоят сейчас в первых рядах Смоленского полка. И пусть теперь умирают за славу нового русского царя. Пусть искупают свой местечковый сепаратизм кровью на копьях крестоносцев. Ибо так куется Империя.

Удар тяжело вооруженной рыцарской конницы был страшен.

Тевтонская «свинья»