Выход из тени - Денис Старый

чтобы обсуждать слухи. Мы здесь для того, чтобы решить, останется ли его голова на плечах до заката. Битва, которая может состояться, будет для всего монгольского войска последней. Но кто же тогда порядок станет обеспечивать за Кавказом?

Лепомир кивнул и, чеканя каждое слово, на безупречном монгольском бросил эти слова прямо в лицо владыке Западного улуса.

Я подался вперед, опираясь локтями на колени, и посмотрел прямо в узкие, налитые кровью глаза хана Орды. Воздух в шатре, казалось, можно было резать ножом.

— Я захватил еще одно твое стойбище, — мой голос звучал ровно, но в нем лязгала сталь, от которой, я был уверен, по спине хана пробежал холодок. — Я перебил многих твоих людей. Их кровь еще не высохла на наших клинках. Мы можем дать еще одно сражение. Прямо завтра. Но, думаю, ты уже в полной мере убедился — шансов выиграть у тебя не так много. У нас много огня. У нас много грома, которым мы до смерти распугаем ваших лошадей, сомнем ваши тумены и поубиваем вас всех до единого.

Я блефовал. Нагло, глядя прямо в глаза смертельному врагу. На самом деле, драгоценного пороха у нас оставалось ничтожно мало. Наскребли буквально на два полноценных выстрела — и всё. Горючую смесь мы, конечно, умудрились отбить у самих же монголов в последней стычке, когда обрушились на одно из их стойбищ. Но ее было критически мало, да и качество этой трофейной дряни вызывало серьезные сомнения. Но Орда об этом знать не мог.

Хан молчал. Его желваки ходили ходуном. Он сверлил меня тяжелым, испепеляющим взглядом, прекрасно понимая: уже сам факт того, что он, владыка Западного улуса, сидит здесь и ведет со мной эти переговоры на равных, — это несмываемое унижение. Но выбора у него не было. Смерть дышала ему в затылок.

Мы разговаривали в низовьях Волги. Где-то здесь, по преданиям, стоял древний Итиль, хотя никаких следов былого величия я не наблюдал — лишь выжженная солнцем степь да поросшие ковылем холмы. Сюда мы вышли с ходу, обрушившись на одно из крупных монгольских стойбищ, словно снег на голову.

И в тот день я отчетливо понял: мы выдернули из врага тот самый стальной стержень, ту непоколебимую уверенность в собственной непобедимости, которая позволяла им раньше играючи громить всех и каждого. Степные волки по-прежнему оставались опасными хищниками, способными огрызнуться, но они перестали быть непобедимой силой. Теперь они были дичью.

По нашим подсчетам, у Орды оставалось не более двадцати тысяч сабель. И это были уже не те железные ветераны Субэдэя. Большинство из них подошли из глубин степи не так давно, и их мысли всё чаще обращались к родному кочевью. Они шли на Русь грабить и упиваться легкими победами, а теперь им приходилось отчаянно цепляться за жизнь и бороться за выживание. А умирать в чужой земле за пошатнувшуюся власть хана — это совсем иное дело.

Железная дисциплина туменов дала трещину. Их степные союзники, почуяв запах крови и слабости, наверняка уже шептались по ночам у костров, прикидывая, как бы ловчее сбежать и начать собственную игру за независимость. Хан Орда, будучи опытным полководцем, не мог этого не знать. Иначе этих переговоров просто не случилось бы — он бы давно бросил свои тумены в генеральное сражение, пытаясь раздавить нас массой.

А я привел под стены его лагеря почти шесть тысяч отборных, обстрелянных ратников. Эта цифра учитывала и присоединившийся к нам немаленький, жаждущий мести отряд аланов. А со дня на день по Волге должны были спуститься флотилии булгар. Пламя восстания, пожирающее сейчас всю территорию Волжской Булгарии, жгло монгольские тылы, лишая их сна и фуража.

Разосланные подметные письма арабской вязью, да и русскими буквами, возымела действие. Булгары пошли в свой решительный последний бой. Монгольская администрация первое время, как оказалось, сдерживала натиск. Но после побежали. И тут, в Волги, мы продолжаем охоту на отдельные отряды монголов, бегущих с нашей, русской, Булгарии.

Гурзув принес присягу Владимиру, как и другие его офицеры. А Владимир на кресте клялся, что не одна мечеть не будет снесена новой русской администрацией. В Булгаре же обещал построить новую большую мечеть. Но и… православный храм.

— Ты пришел ко мне, Урус. Чего же ты хочешь? Если бы не хотел предлагать, то напал бы на меня, — наконец процедил сквозь зубы Орда. Его голос звучал хрипло, словно он проглотил горсть степного песка.

— Мира, — просто ответил я. За моей спиной удивленно хекнул Евпатий, а шестопёр Вадима глухо стукнул о кошму, но я не обернулся. — Мира. Мы подпишем договор, по которому ты и все оставшиеся в живых твои темники поклянутся великим синим небом никогда больше не переходить Волгу и Кавказские горы. И тогда, весьма возможно, в будущем Русь заключит военный союз с Западным улусом. Если нет — мы продолжаем войну прямо сейчас. Можешь передать своим мурзам, что со дня на день ко мне подойдут еще не менее пятнадцати тысяч свежих ратников. Вся Русь, которую вы не смогли добить, сейчас встает против вас. И если ты не глупец, хан, то понимаешь: на подраненного хищника в степи всегда найдутся желающие поохотиться.

— Мне нужно думать, — заявил Орда. — Как же завет Чингисхана?

— Ты про Западное море? Так идите туда! Кто же мешает. Согласуем проходы. За серебро даже продадим вам корма и еды, — сказал я.

А после поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Развернувшись, мы покинули душный шатер, который был поставлен на нейтральной полосе — в двух верстах от ощетинившегося копьями монгольского лагеря и на таком же расстоянии от русских станов.

Я шагал к своим, чувствуя спиной тяжелые взгляды моей свиты. Не все в моем окружении разделяли этот дипломатический маневр. Большинство жаждало крови. Они хотели завершить всё здесь и сейчас, вырезать остатки туменов, отомстить за то немыслимое горе, которое обрушилось на Русь за эти страшные годы.

Но я, зная историю, видел ситуацию гораздо шире и сложнее.

Едва мы миновали линию наших дозоров, воевода Вадим преградил мне путь. Его лицо покраснело от сдерживаемого гнева.

— Почему мы их не добиваем⁈ — прорычал козельский герой, сжимая кулаки так, что хрустнули суставы. — Чего ради милуем эту нечисть⁈

Справа от него вырос Евпатий Коловрат. Рязанский боярин уставился на меня тяжелым, немигающим взглядом из-под густых бровей. Он не проронил ни слова, но весь его напряженный, как перед броском, вид буквально кричал о том, что он полностью разделяет вопрос Вадима.

Я остановился. Окинул взглядом их разгоряченные, изрубленные шрамами