Выход из тени - Денис Старый

Он пока не был утвержден Верховным ханом в Каракоруме, и в условиях грызни других претендентов мог считаться правителем этих земель лишь номинально. И сейчас Орда явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он не боец, не тот лидер, который мог бы поднять знамя Великого Хана и вести монголов на Запад. Он явно смирился с участью быть на третьих ролях.

Сами эти переговоры с треском рвали все шаблоны в головах монгольских завоевателей. Их традиции гласили, что любые беседы, которые ведут потомки Потрясателя Вселенной, могут касаться только одного: как именно побежденные будут молить о пощаде, и как хан соизволит принять их капитуляцию — милуя или вырезая под корень. Но сейчас войну проигрывали они.

Тишину в шатре нарушал лишь треск углей да тяжелое, хриплое дыхание у меня за спиной. А ведь на за стенами шатра стояла летняя жара. Зачем тут огонь. Ну ладно. Костей не ломит, как в народе говорят.

Справа от меня застыл Евпатий Коловрат. Его ноздри хищно раздувались, а рука в тяжелой кожаной рукавице намертво вросла в рукоять меча. Для Евпатия каждый вдох здесь был мукой. Его родная Рязань лежала в пепле, и сейчас он смотрел на Орду взглядом изголодавшегося волка. Я буквально спиной чувствовал, как Коловрат борется с первобытным желанием выхватить клинок и одним прыжком снести хану голову, плевав на все законы дипломатии.

А слева, словно гранитный утес, возвышался воевода Вадим. Его Козельск выстоял, но ненависть к завоевателям была не многим меньше, чем у Коловрата. Вадим стоял расслабленно, чуть опираясь на свой тяжелый шестопёр, и смотрел на владыку улуса без ярости Евпатия, но со спокойным, почти насмешливым превосходством абсолютного победителя. Каждый раз, когда бегающий взгляд Орды натыкался на козельского воеводу, хан нервно дергал щекой, словно вспоминая позор своих соплеменников под несломленными стенами.

Мы не стали долго задерживаться у Половецкой крепости. Перед глазами до сих пор стояла жуткая картина: отрубленная голова черниговского князя Михаила Всеволодовича, скатившаяся в пыль, и последовавшая за этим кровавая резня в стане русских князей. Среди его дружинников вспыхнула не просто ссора — настоящая междоусобица. Лязг стали, крики, кровь на траве… Почти двести гридней зарубили друг друга насмерть, прежде чем мы смогли навести порядок и отправиться в погоню за остатками монголов.

Не всем скопом. Те черниговские и киевские воины, что присягнули на верность Владимиру Московскому, усиленные свежим киевским ополчением, ушли на Чернигов. Нет, не для того, чтобы брать город на копье.

План был тоньше: если Чернигов запрет ворота и посадит на престол кого-то из сговорчивых, междоусобицы не случится. А потом, когда хребет монгольской гадине будет окончательно сломан — а в этом я уже не сомневался, — достаточно будет сжать город в кольце экономической блокады. Сами придут и поклонятся. Ну и пусть бы выплатили налог на войну.

Тем более, как шепнули мне уцелевшие черниговские бояре, в городе уже крепло понимание: пора срочно вступать в войну против Орды. Еще бы! Когда во мраке степного нашествия забрезжил реальный рассвет победы, из всех щелей полезли желающие поучаствовать в дележе славы и объявить себя триумфаторами. Для многих князей это был единственный шанс укрепить свою власть и усидеть на престолах, когда пыль уляжется.

Именно поэтому я отправил Василька Ростовского на жесткий разговор со смоленским князем. Святослав Мстиславович Смоленский сейчас торчал как главная заноза на пути создания единого русского государства.

Проблема заключалась в том, что он, в отличие от многих, не отсиживался в лесах. По агентурным донесениям, этот упрямый смолянин на днях вдребезги разнес половину тумена — тех самых монголов, что спешили на подмогу к половецкой крепости, но не успели.

Что ж, посмотрим. Если Святослав окажется сговорчивым, то на первое время, пока остальная Русь не скуется железным обручем под властью Владимира Юрьевича, можно со Смоленском и посотрудничать. Но финал должен быть один: Святослав обязан склонить голову перед тем, кого я веду к трону русского самодержца.

Я моргнул, возвращаясь из мыслей о геополитике в душный полумрак шатра.

— Я знаю, почему тебе в свое время не достался Западный улус по старшинству, — мой голос прозвучал ровно, но ударил, как хлыст, заставив Орду замереть. Хан впился в меня напряженным взглядом. — Ты захотел выстроить свое собственное государство. Такое, которое стало бы истинным продолжением воли твоего отца Джучи… убитого по тайному приказу Угэдэя.

— Почем тебе знать, кто убил моего отца⁈ — лицо Орды исказила судорога гнева. Он резко подался вперед, с силой сминая в кулаке серебряный кубок. Из-под его пальцев на ковер брызнул кумыс.

Двое телохранителей хана с лязгом шагнули вперед, хватаясь за сабли. В ту же секунду за моей спиной раздался зловещий металлический скрежет — Евпатий Коловрат наполовину вытянул клинок из ножен. Воевода Вадим лишь угрожающе перехватил свой шестопёр, хищно улыбнувшись в бороду. Воздух в шатре можно было резать ножом.

Я даже не шелохнулся, но был готов перекатом уйти назад и начать из многозарядного арбалета расстреливать всех врагов. А пока лишь скосил глаза на сидящего рядом Лепомира.

Мой переводчик… улыбался. Эта легкая, блуждающая улыбка счастливого человека казалась здесь полным безумием, но Лепомир, вынырнув из своих мыслей, безупречно перевел слова хана, точно передав его клокочущую ярость.

С Лепомиром произошли удивительные метаморфозы. Буквально на днях в лагерь вернулась его сбежавшая Земфира. Причем вернулась не одна, а с детьми, ведомая под конвоем двух своих суровых братьев-аланов. Они быстро и доходчиво «вразумили» сестрицу, строго-настрого наказав ей отныне быть тенью своего мужа.

А когда я лично, при свидетелях, пообещал, что многомудрый Лепомир займет высочайшее государственное положение в будущей русской державе, у покорно опустившей очи Земфиры не осталось ни единого шанса на прежнее блудливое поведение. Да и будет им уже ссориться. А дамочке бегать по мужикам.

И Лепомир простил ее. Простил всё. С того момента его словно подменили. Когда встал вопрос о том, что нам предстоит идти прямо в пасть к монгольскому владыке, этот некогда пугливый книжник не выказал ни тени сомнений. То ли пережитая битва у крепости выжгла из него страх, то ли он отроду не был трусом, а лишь изводил себя сердечной тоской…

Но сейчас рядом со мной сидел совершенно другой человек. Спокойный, уверенный в себе муж, который смотрел на беснующегося хана Орду без малейшего трепета.

— Переведи ему, Лепомир, — не повышая голоса, приказал я, глядя прямо в суженные от бешенства глаза хана. — Скажи ему, что мы здесь не для того,