Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

— В Москве, — сказал Серебряный, — у нее будет защита, которую Радулову не пробить. Лучшие менталисты Канцелярии. Имперские контуры. Стены, которые этот корпус и рядом не стоял. Там она будет в безопасности, какой вы ей здесь не дадите при всём желании, — он помолчал и добавил тише, и вот тут сквозь чиновную броню проступило то, личное, о чём я давно догадывался. — И там я лично прослежу, чтобы её больше никто не тронул. Никто. Я не для того сжёг себе мозг этой ночью, выдирая её из одного поводка, чтобы потом смотреть, как её утаскивают на другой. Хватит с неё. Она больше ничьей батарейкой не станет, ни Радулова, ни Канцелярии. Этого я не допущу, чего бы мне ни стоило.

Он сказал это с такой твердостью, что я понял, насколько глубоко в нём сидит эта женщина, которую он когда-то знал, и о которой не говорил никому.

Тогда я попробовал старое, то, что прежде срабатывало.

— Игнатий, давайте не будем горячиться, — начал я. — Её сейчас нельзя трогать, она не транспортабельна, любой стресс может…

— Можно, — оборвал он. — Через три дня можно. Я говорил с лекарями, не делайте из меня профана. Три дня на то, чтобы стабилизировать ее для перелёта. Это не просьба, Разумовский, и не предмет торга. Это решение, — он поднялся из кресла, и хотя двигался с трудом, спина у него была прямая. — Я даю вам три дня. Стабилизируйте мать к транспортировке. Через три дня мы улетаем в Москву. С вами или без вас, как сами решите. Но улетаем.

— А если я скажу нет? — спросил я тихо, тоже поднимаясь. — Если я её не отдам?

Серебряный посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором было и уважение, и усталость, и железная решимость разом.

— Вы ведь сами мне когда-то сказали, помните? — проговорил он. — Что не отдадите ее. Что будете драться за неё. Даже с боем. Так вот, Разумовский, — он шагнул к двери. — Я вам этот бой дам. Я видел вас в деле, и я вас уважаю, как никого другого. Но в этом бою я вас одолею. За мной государство, закон и сила, а за вами выжатые духи и горстка целителей. Не доводите до этого. Отдайте её по-хорошему, поедем все вместе, и я клянусь, ей будет хорошо. Три дня.

Он открыл дверь.

— Подумайте головой, а не сердцем, — сказал он, не оборачиваясь. — Хоть раз. Ради неё же.

Глава 18

После ухода Серебряного я просидел в темном кабинете ещё долго, не зажигая света, и чем дольше сидел, тем яснее видел, что выхода у меня нет.

Я перебирал ходы. Упереться и не отдать мать? Через три дня Серебряный явится с имперскими менталистами и с предписанием с гербовой печатью, и я ничего не смогу противопоставить, кроме скандала, который проиграю. Согласиться везти её в Москву? Отдать измученную, едва узнавшую сына женщину в золотую клетку Канцелярии, где из неё так же сделают артефакт, пусть и под охраной.

Сбежать с ней? Куда, с беременной женой и матерью, которая путается во времени и засыпает после пяти минут разговора. Да и я никогда не бежал. С чего вдруг мне начинать?

Хуже всего было то, что в главном Серебряный был прав. Здесь, в Муроме, я и впрямь не мог её защитить. Мой Пакт, первый за четыре тысячи лет, трещал по всем швам. Шипа и Ворон пропали у хаба, и вестей от них не было.

Фырк полез в самое пекло следом за ними. У меня оставались два выжатых до нитки духа, которые этой ночью едва удержали порог. Против имперской машины это была одна видимость защиты.

Я поднялся и пошёл к Анне, там мне думалось яснее.

В реанимации горел ночной свет. Анна спала своим новым здоровым сном, ее лицо во сне разгладилось и помолодело. Я сел на стул, в привычную слепую зону за её плечом, и стал смотреть на спящую мать, ожидая, что вид её, как всегда, подскажет мне решение.

Решение не приходило. Голова была пуста. Пустота была не от усталости. Она была от того, что не осталось ни одного варианта. Я обыскал все углы и не нашёл ни единого хода, который не вёл бы к потере её.

Я отвоевал её у Радулова. Я разорвал поводок, выгнал чужую волю, вернул ей разум. А теперь не мог удержать её на месте. Через три дня за ней придёт государство, и я человек, который этой ночью голыми руками вырвал её из лап сильнейшего, ничего не смогу сделать. Просто отойду в сторону и буду смотреть, как её увозят.

Я сидел в тишине, считал её ровные вдохи и впервые за всю эту войну чувствовал себя по-настоящему загнанным в угол.

Следующий день не принёс мне ни одного решения, только на один из трёх отпущенных Серебряным стало меньше.

В середине дня я стоял в ординаторской и смотрел во двор, гоняя по кругу всё ту же безвыходную мысль.

— Тебе нужно подчиниться, Лукумон, — говорил Ррык. Он и Айла находились тут, когда никого не было.

— Я знаю.

— Вдвоем мы не справимся, — вторила ему Айла. — Наши силы только начали восстанавливаться.

— Я знаю, — повторил я.

— Магистр спасет твою мать. Защитит. А мы же отправимся с ней, чтобы помочь им.

Я почти согласился с ним, когда воздух вокруг меня вдруг загустел.

Я узнал это ощущение сразу. Так густеет воздух, когда рядом разворачивается что-то из астрала. Айла на моём плече вскинулась, Ррык в углу поднял голову, и не успел я обернуться, как на меня сверху, из ниоткуда, обрушилась тяжёлая, горячая, до боли знакомая туша и вцепилась всеми лапами мне в плечи.

Фырк.

Рыжий, всклокоченный, с подавленным мехом с одного бока, с обгоревшими кончиками усов, отощавший, но живой, он повис у меня на плечах и шее.

— Фырк, — выдохнул я.

А в то же мгновенье посреди ординаторской соткались из воздуха ещё двое. Ворон, нахохленный, взъерошенный, с примятыми перьями, тяжело опустился на спинку стула и сложил крылья.

Рядом с ним возникла Шипа, у нее одно ухо было ободрано в кровь, но глаза горели прежним огнём. Айла сорвалась с моего плеча им навстречу с радостным визгом, Ррык поднялся во весь рост и ласково заворчал, обходя вернувшихся, обнюхивая и проверяя.

Все пятеро были здесь.

Я выдохнул. Тугой узел, стянувший меня