Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

А потом во мне поднялось запоздалое, злое облегчение.

— Ты, рыжий обормот, — сказал я, отдирая Фырка от шеи и держа его перед собой на вытянутых руках. — Какого черта ты полез туда? Один, никому не сказав? Ты хоть понимаешь, что я тут пережил? Я уж тебя мысленно похоронил!

— А кто тебе ещё притащит чертежи этой мясорубки, а? — огрызнулся Фырк, ничуть не раскаявшись, и дёрнул подпаленным хвостом. — Ты? Со своей исчезнувшей искрой и без Сонара? Айла? Она бы там пискнула и спеклась. Я единственный, кто пролез, всё разнюхал и вылез обратно. Меня там, между прочим, чуть на энергию не пустили, как колбасу через мясорубку, а он ругается. Покормил бы лучше. Я неделю одну гарь нюхал. Как же я соскучился по орешка-а-ам…

— Я тебя сейчас сам на колбасу пущу, — сказал я, прижимая его обратно к груди, и он не вырывался. — Только посмей ещё раз так пропасть.

Перепалка была привычная, тёплая, за ней мы оба прятали то, чего вслух не говорят. Я держал рыжего обормота, гладил его подпаленный бок, и у меня внутри впервые за сутки начала отступать пустота.

Я потянулся к ободранному уху Шипы, к обгоревшему боку Фырка, и тут же поймал себя на нелепости этого движения. Лечить их мне было нечем. Их раны были не из плоти, а из той астральной ткани, в которой я слеп и глух, и ни мои руки, ни мой скальпель, ни моё выжженное русло тут ничем не помогут. Я оказался беспомощен перед собственной израненной стаей.

Они лечили себя сами. Ррык неторопливо вылизывал Шипе ободранное ухо, край раны затягивался серебристой дымкой. Айла перебирала лапками примятые перья Ворона, расправляя их одно за другим. А подпаленный бок Фырка прямо у меня под ладонью медленно зарастал новым рыжим пухом, будто кто-то невидимый штриховал выгоревшую плешь. Древние существа залечивали себя так, как делали это тысячи лет до моего рождения, без всякого лекаря.

Мне оставалось только смотреть и не мешать. И в этом было своё горькое утешение. Раз я не могу их латать, значит, они не из тех, кого можно сломать надолго.

Я обвёл их взглядом. Ррык, разлёгшийся посреди комнаты. Айла, хлопочущая над ободранным ухом Шипы. Ворон, важно чистящий примятое крыло. Фырк у меня на руках. Пятеро древних духов, пятеро Хранителей, старше любой империи на этой земле, собрались вокруг меня все.

И в голове у меня щелкнуло.

Серебряный строил весь свой ультиматум на одном. На том, что я остался без защиты. Что мой Пакт разорван, что духов раз-два и обчелся, и тех выжали досуха, и потому мать в Муроме защитить некем, и единственное спасение для неё, московский бункер Канцелярии. Так он говорил вчера, и так оно вчера и было.

А сейчас всё переменилось. Пакт был цел. Все пятеро вернулись. Защита, которой Серебряный мне отказывал, стояла сейчас вокруг меня.

Расклад перевернулся. Я медленно выпрямился, чувствуя, как возвращается почва под ногами.

Я позвал Серебрянного к себе в кабинет почти сразу, не откладывая.

Он вошел через несколько минут, готовый, как я думал, додавливать вчерашнее. Шагнул через порог и остановился.

В кабинете его ждали пятеро. Ррык развалился поперёк ковра. Фырк сидел на столе свесив подпаленный хвост. Ворон чернел на спинке кресла, Шипа свернулась на подоконнике, Айла висела на шторе.

Серебряный, чующий астрал лучше всякого зрения, ощутил всю эту древнюю силу, набившуюся в мой тесный кабинет, и я увидел, как дрогнуло его лицо. Он так и стоял на пороге, считывая то, чего не ждал.

— Они вернулись, — сказал он.

— Все трое, — подтвердил я. — Сегодня днём. Садитесь, Игнатий. Я позвал вас не спорить, а послушать. Из первых уст, чтобы вам потом не пересказывать с моих слов.

Он медленно опустился в кресло, не сводя глаз с духов и кивнул. Я повернулся к своим.

— Расскажите ему. Что видели у хаба.

Ворон показалася Серебряному первый и скрипуче заговорил:

— Хаб настоящий. Огромный. Завод, — он щелкнул клювом. — Не узел. Сердце паутины.

— Это не логово, это фабрика смерти, — подхватила Шипа, и ее здоровое ухо прижалось к голове. — Они туда сгоняют наших. Духов. Сотни. И перемалывают досуха на чистую силу, а пустую шелуху выбрасывают. Я близко не подошла, отшатнулась. Такого даже я никогда не видела.

— А я подошёл, — буркнул Фырк, и в голосе его не было обычного бахвальства, одна усталая злость. — Под самую глушилку залез. И вот что скажу. Главное не в том, какой он большой. Главное в том, что он сдох.

— Что значит сдох? — подался вперёд Серебряный.

— То и значит, — Фырк повернул к нему рыжую морду. — Реактор хаба, та махина, что гнала через себя всю краденую силу, в один миг встал. Я сам видел. Только что гудел и вдруг разом погас, будто кто-то рубильник выдернул. Такая тишина настала, что я аж присел. И эту ночь запомнил намертво. Глухая была ночь, двуногий, самая что ни на есть собачья. В такую всякая порядочная тварь третий сон досматривает, а я там, голодный, на пузе под глушилкой загибаюсь. Часа три примерно было. Вот в эту самую глухомань он и сдох, твой реактор.

У меня внутри всё опустилось.

Я и сам уже сложил это, но услышать вслух, от того, кто видел, было другое. Моя мать была живым руслом хаба. Тем самым, через которое Радулов гнал в свою фабрику колоссальные объёмы Искры. Я перерезал поводок, отнял у него русло, и фабрика осталась без главного притока. Реактор погас.

— А дальше, — продолжал Фырк, — на хабе началась суматоха. Я чуял. Они там заметались, как муравьи. И хозяин, тот, кто всем заправлял, понял, что свой главный реактор он потерял. Насовсем. И знаешь, что он сделал?

— Что? — тихо спросил я.

— Все бросил, — сказал Фырк. — Перевёл хаб на какой-то малый, автономный ход и сорвался с места сам. Лично. Снялся и ушёл. Я пытался взять след, но он растворился, будто его и не было. Ушёл в тень, двуногий. Радулов больше не сидит в своём хабе. Он где-то снаружи.

Серебряный слушал, и я видел, как он меняется. Из него уходил чиновник, тот, что вчера давил меня предписаниями и активами. Проступал кто-то другой, жёсткий, быстрый, оперативник, привыкший считать угрозу. Он потёр висок, поморщившись от боли, и заговорил.

— Скверно, — проговорил он. — Это очень скверно, Разумовский. Пока Радулов сидел в хабе, привязанный к своей