Не мирный атом - Роман Смирнов

Один наш солдат, обученный, спаянный, грамотно ведомый, стоил трёх их, гонимых в лоб. На этом держалась вся моя стратегия — на том, что я могу разменивать пространство на время, отступать, сохранять войска, потому что качественно мы выше и в обороне нам это качество служит вдвойне. А теперь? Теперь они догоняют нас в умении. Медленно, но догоняют. Они учатся — на своей крови, на наших приёмах, на собственных ошибках, которых уже не повторяют. И если так пойдёт, наступит день, когда они сравняются с нами в искусстве. А когда они сравняются в искусстве, нас раздавит их число, потому что числом их всегда было больше, и единственное, что нас спасало, — наше превосходство в умении — растает. Вот чего я боюсь, Меркер. Не того, что они взяли Кировоград. А того, как они его взяли.

Меркер молчал. Возразить было нечего — он сам это видел в донесениях и сам с тревогой об этом докладывал.

— Время работает на них, — сказал Бек тише, уже не для Меркера, а почти для себя. — В этом вся суть. Каждый месяц войны делает их немного лучше, а нас — немного слабее, потому что нам неоткуда черпать, а им есть откуда. Им есть откуда брать людей, им есть откуда брать сталь, и теперь у них появилось то, чего раньше не было, — умение тратить и людей, и сталь с толком. Если эта война продлится ещё год, два — они станут не просто многочисленнее, они станут лучше нас. И тогда конец. Тогда никакие отходы не спасут, потому что нельзя без конца отступать в стране, у которой за спиной целый континент, а у тебя за спиной — Берлин.

Он остановился у окна. За стеклом лежал серый берлинский день, поздняя осень, такая же, как за тысячу вёрст к востоку, в другой столице, где другой человек смотрел в такое же окно.

— Что же делать, господин фельдмаршал? — спросил Меркер. Спросил искренне, не риторически — он был молод и ещё верил, что у фельдмаршала на всё есть ответ.

Бек невесело усмехнулся.

— То же, что мы делаем. Тянуть. Стоять на зимней линии, копить, чем можно копить, латать, чем можно латать. Не дать им весной нового Кировограда. Беречь каждого солдата, потому что нового взять негде. И ждать — ждать того, на что я, признаться, всё меньше надеюсь, но без надежды на что эта война лишается смысла: что прежде, чем русский станет нас сильнее, случится что-то, что переменит игру. Рассорятся союзники. Устанет Сталин. Появится у нас новое оружие — Шпеер обещает, инженеры обещают, все обещают. Или просто кто-нибудь устанет первым и протянет руку к миру. На это вся ставка, Меркер. На то, что время, работающее против нас, отчего-то вдруг остановится прежде, чем доработает до конца. Ставка скверная. Но другой у нас нет.

Он отвернулся от окна.

— Готовьте директиву о зимней линии. Войскам — переход к жёсткой обороне на рубеже за Бугом, оборудование позиций, отепление, накопление. Зиму стоим. Беречь людей. Никаких авантюр, никаких частных наступлений ради сводки — ни одного солдата на ветер. Весной посмотрим, кто кого. А до весны — стоять и копить.

Меркер собрал карты и вышел, унося приказ, который по сути ничем не отличался от приказа, отданного в этот же час за тысячу вёрст к востоку, в кремлёвском кабинете, другим человеком, его смертельным врагом: стоять, копить, беречь людей, ударить весной. Два полководца, ненавидящие друг друга, разделённые рекой, фронтом и войной, приняли в один и тот же осенний день одно и то же решение, потому что обстановка диктовала обоим одно, а война, как ни странно, часто диктует враждующим сторонам одинаковые ходы.

Бек остался один. Он постоял ещё у окна, глядя на серый Берлин, и думал не о Кенте, не о Буге, а о том единственном, что сказал ему сегодня Меркер и что засело занозой: русский научился воевать. В этих трёх словах был приговор — отсроченный, но приговор, и Бек, человек трезвого ума, читал его ясно. Время шло против него. Каждый прожитый месяц приближал тот день, когда умное численное превосходство врага станет неодолимым. И всё, что он мог, — оттягивать этот день, цепляясь за рубежи, выторговывая передышки, надеясь на чудо, в которое верил всё меньше.

Он боялся правильной беды — но не той. Он считал месяцы, что работают на русское превосходство в числе и умении, и не знал, что те же месяцы работают совсем на другое, на той стороне, о чём в его донесениях не было ни строки. Бек готовился к войне, которую понимал. О войне, которой не понимал никто, кроме одного человека за тысячу вёрст к востоку.

Глава 32

Пополнение

Война откатилась за Буг и затихла, и в эту тишину, как вода в оставленный след сапога, медленно потекла обыкновенная жизнь.

Батальон Дроздова отвели на отдых в тот самый Кировоград, который он брал. Это была редкая на войне милость — стоять в городе, который взял, не идти дальше, а остаться, обжиться, отоспаться под крышей, в тепле. Полторы роты, оставшиеся от батальона к концу наступления, разместили на окраине, в уцелевших домах рабочей слободы — той самой, что Дроздов брал первой, дом за домом, две недели назад. Теперь в этих домах, где недавно сидели немецкие пулемётчики, спали его солдаты, и в окнах, которые он заколачивал гранатами, бабы из уцелевших вешали застиранные занавески, и всё это было так странно — так быстро смерть сменилась бытом, — что Дроздов первые дни не верил тишине и просыпался по ночам от того, что не стреляют.

Первым делом была баня.

Её устроили в уцелевшей котельной — натаскали воды, накалили, и батальон мылся посменно, и Дроздов, глядя на своих солдат, голых, тощих, исхлёстанных банными вениками, розовых от пара, не узнавал в них тех чёрных от копоти, страшных людей, что брали город. Война слезала с них вместе с грязью двух недель, и под ней оказывались обыкновенные мужики и мальчишки — белотелые, костлявые, с фронтовым загаром только на лице и кистях, а дальше белые, как все люди, как не на войне. В бане они смеялись, дурачились, хлестали друг друга вениками, орали от горячей воды, и этот смех был дороже Дроздову любого приказа, потому что смеётся только живой и только тот, кто хоть на час поверил, что поживёт ещё.

Потом пришли письма — целый мешок, накопившийся за наступление,