Не мирный атом - Роман Смирнов

когда полевая почта не поспевала за рвущимся вперёд батальоном. Дроздов раздавал их сам, по списку, и видел, как меняются лица: кто хватал конверт и отходил в угол читать, отвернувшись, кто прятал за пазуху, чтобы прочесть наедине, а кто стоял, не получив ничего, и делал вид, что ему всё равно, и это было хуже всего смотреть — на тех, кому не пришло. Себе Дроздов письма не ждал и не получил. Писать ему было некому — мать умерла до войны, жены не завёл, а та девушка, что писала в сорок первом, перестала писать в сорок втором, и он не винил её и не вспоминал, разве вот в такие дни раздачи писем, мельком, без боли.

А на третий день пришло пополнение.

Маршевую роту привели под вечер — сотню с лишним человек, и Дроздов вышел смотреть на них с тем тяжёлым чувством, с каким командир всегда смотрит на пополнение, зная наперёд, что половину этих людей он положит в первом же бою, потому что необстрелянный гибнет легче обстрелянного, гибнет по неопытности, по страху, по тому, что ещё не научился войне, а научиться можно только на войне, и многие не доживают до того, чтобы научиться.

Они стояли неровным строем — пёстрые, разные. Часть — молодые, лет по восемнадцать-девятнадцать, городские и деревенские, призыв этого года, ещё не нюхавшие пороху, смотревшие на фронтовиков Дроздова с тем жадным, испуганным уважением, с каким новички смотрят на бывалых. А часть — другие: мужики постарше, угрюмые, из освобождённых областей, из тех, что были под немцем и теперь, когда пришли свои, подлежали призыву. Этих Дроздов разглядывал внимательнее. С ними было сложнее. Они пробыли под оккупацией год, два, кто-то и больше, и в глазах у них было то, чего не было у юнцов, — настороженность, недоверие, ожидание подвоха. Их проверяли, прежде чем дать оружие, — особый отдел, фильтрация, вопросы: где был, что делал под немцем, не служил ли, не помогал ли. Большинство были чисты — просто жили, выживали, пахали под немцем ту же землю, что под нашими, потому что землю надо пахать при любой власти, иначе голод. Но недоверие к ним тянулось, и они его чувствовали, и оттого держались особняком, замкнуто, и Дроздову предстояло их разморозить, влить в батальон, сделать своими — а это было труднее, чем обстрелять юнца.

— Принимай пополнение, товарищ старший лейтенант, — сказал сопровождавший их лейтенант из запасного полка, протягивая список. — Сто шесть душ. Молодняк необученный да оккупированные. Других нет, какие есть.

— Какие есть, — повторил Дроздов, беря список. — Других не бывает.

Он прошёлся вдоль строя, вглядываясь в лица, как вглядывался когда-то в его лицо Гриднев, принимая его, зелёного, в сорок втором. Дроздов помнил тот взгляд комбата — оценивающий, без жалости, но и без презрения, взгляд человека, прикидывающего, что из тебя выйдет и сколько ты протянешь. Теперь он сам смотрел так же, и ловил себя на этом, и понимал, что стал тем, кем был для него Гриднев, — старым, бывалым, тем, на кого смотрят снизу вверх испуганные новички. А ведь и трёх лет не прошло. Война старила быстро, в ней год шёл за пять.

— Значит, так, — сказал он, кончив осмотр и встав перед строем. Говорил негромко, без крика, потому что давно понял, что крик доходит до ушей, а тихое слово — до нутра. — Кто из вас не нюхал войны — а таких тут большинство, — слушайте сюда. Жалеть не буду. Жалостью на фронте убивают. Буду учить — зло, нудно, до седьмого пота, и вы меня за это возненавидите. А в первом бою, кто уцелеет, вспомнит добром: уцелеет он через эту науку, а не вопреки ей. Я не нянька. Я тот, кто постарается, чтобы вас убили как можно меньше. Всех не уберегу. Кого смогу — уберегу, если будете слушать. Вот и весь разговор.

Он помолчал и добавил, уже мягче, глядя на угрюмых мужиков из оккупированных:

— А кто был под немцем — тех особо. Знаю, вам не верят. Знаю, проверяли вас и косо смотрели. Так вот: для меня вы чистые, пока себя не замарали. Что было под немцем — то прошло, не ваша вина, что вас бросили под него в сорок первом. Воюйте честно — и будете мне такие же сыны, как все. А станете вилять — спрошу, как со всех. Одна мерка для всех. Понятно?

Угрюмые молчали, но что-то в их лицах сдвинулось — Дроздов увидел это, потому что научился читать лица не хуже карты. Им давно никто не говорил, что они чистые. Им год говорили обратное — взглядами, вопросами, недоверием. А тут командир, старший лейтенант с орденом, сказал вслух при всех: чистые. Это стоило дороже похвалы.

Один из угрюмых, постарше прочих, лет сорока, с тёмным крестьянским лицом, после построения подошёл к Дроздову сам — что для этих, пуганых, было редкостью.

— Дозвольте, товарищ командир. — Он мял в руках шапку, говорил медленно, с натугой. — Самойленко я, тутошний, из-под Кировограда самого. Вы сказали — чистые. А мне особый отдел три дня душу мотал: где был, что делал. Я и был тут, под немцем, два года, куда денешься. Землю пахал. Старостой не шёл, в полицаи не шёл, хату немцу не топил. А всё одно смотрят, как на вошь.

— Смотрят, — сказал Дроздов. — Потому что среди вас и полицаи были, и немцу служили. Отдел не зря хлеб ест — ему всех просеять надо, чтобы гниль выловить. Тебя просеяли, признали чистым — значит, чистый. Чего ж тебе ещё?

— Веры, — сказал Самойленко просто. — Не бумажки, что чистый. Веры. Я ж за своих воевать иду, не за чужих. Сын у меня тут лёг, в сорок первом, под этим самым городом, в ополчении. Я к немцу ненависть имею побольше вашего, может, — у меня под ним два года прошло, я знаю, какой он. А меня просеивают, будто я к нему перебежать норовлю.

Дроздов посмотрел на него внимательно. Мужик не врал — это Дроздов чуял, выучился чуять.

— Вот что, Самойленко, — сказал он. — Бумажке моей не верь, ты прав, бумажка ничего не стоит. А делу поверь. Дам тебе винтовку. Поставлю в строй, как всех. Будешь воевать наравне — и веру заслужишь не бумажкой, а тем, как воюешь. Тут, в батальоне, никто не спросит, был ты под немцем или нет. Тут спросят одно: прикрыл соседа в бою или сбежал. Прикроешь — будешь свой, и забудут, что оккупированный. Это вернее всякой бумажки.