Друид. Дикие Чащи - Виктор Молотов

Я нашёл Архипа на первом этаже поместья — повезло, что он еще спать не ушёл.

— Архип, дело срочное, — начал я, и мужчина резко открыл глаза.

Видно, его уже клонило в сон, а тут я явился.

— Что такое?

— С первыми петухами коней запрягай и поезжай в Волгин. Найдёшь там аптекаря Свечникова, при котором будто бы служит один человек, Тихон Авдеевич. Худой, нос крючком, пальцы в чернилах. Расспроси осторожно, без шума. Служит ли у него такой и что это за птица. А заодно пройдись и по другим аптекам на всякий случай, может, кто знает этого Тихона. Понял?

— Понял, барин, — Архип потёр глаза и закивал. — Свечников Тихон Авдеевич. Сделаю всё в лучшем виде.

— И вот ещё. Как разузнаешь, сразу к телефону и звони мне.

На этом день завершился. Мы оба отправились на боковую.

А вот проснулся я раньше него.

Архип уехал на рассвете, едва небо на востоке посерело. Я проводил его взглядом до поворота дороги, а после отыскал Грача, который сдавал ночное дежурство.

— Ну как там наш гость? Говорил ещё что-нибудь?

— Молчит, барин, — Грач поскрёб щетину на подбородке. — Со мной и парой слов не обмолвился. А вот ведёт себя чудно. Не спит почти, всё озирается по сторонам, к окну приглядывается, к двери. Чисто зверь в клетке, который только и ждёт, когда сторож зазевается, чтоб дать дёру. Я таких повидал. Сбежать он хочет, барин, нутром чую.

— Кто сейчас при нём?

— Данила пока что. Я парня предупредил, чтоб глаз не спускал, а если гость рыпнется, чтоб не геройствовал зря, а сразу… Ну, огнём. Припугнуть.

Я невольно поморщился. Сажать необученного огневика сторожить нервного лазутчика было всё равно что тушить пожар керосином. Оставалось надеяться, что до огня дело не дойдёт.

У меня за пазухой Пушок, напротив, заметно оживился, явно прикидывая, как славно полыхнёт флигель, если что пойдёт не так.

— Передай Даниле, чтоб огнём баловался только в самом крайнем случае, — велел я. — И лучше пусть кричит, зовёт подмогу, а не жжёт. Ясно?

— Ясно, барин. Передам.

Едва я отпустил Грача, как меня перехватил Сухомлин. Распорядитель нёсся ко мне через двор, прижимая к груди свою неизменную папку, и ещё издали замахал свободной рукой.

— Барон! Доброго утречка! А я вас обыскался, — зачастил он, отдуваясь. — Зала, барон. Главная зала, где торги вести. Идёмте, идёмте, покажу. Беда с ней.

Мы прошли в большой зал на первом этаже, где я думал принимать гостей. При свете дня запустение бросалось в глаза особенно ясно.

— Вот, извольте видеть, барон. Тут паркет вздулся, гостья каблуком зацепится и носом в пол, конфуз будет на всю губернию. Там потолок потрескался, штукатурка вот-вот посыплется прямо в бокалы с шампанским. Лепнину обновить надо, окна рассохлись, дует из них так, что свечи гаснут. А вот тут, поглядите, барон, — пятно на стене, вода когда-то протекла, и навеки след остался. Под золочёный вечер такая зала никак не годится. Стыдно гостей звать, право слово, стыдно.

Я прошёлся по залу сам, оглядел трещины и вздувшийся пол, проверил рамы. Распорядитель не преувеличивал: ремонт и впрямь напрашивался.

— Верно говоришь, Владимир Кириллович, — согласился я. — Зала в таком виде не годится. Что предлагаешь?

Хотя про ремонт он мне еще при первом предложении аукциона намекал.

— А я уж всё обдумал, барон! — Сухомлин расцвёл и зашуршал бумагами. — Бригаду я присмотрел толковую. Завтра поутру рабочих пригоню, за неделю управятся. Паркет перестелют, потолок выровняют, лепнину подновят. Аккурат к аукциону зала засияет.

Я слушал его вполуха, потому что в голове у меня уже сложилась мысль куда шире одной залы.

— А знаешь что, Владимир Кириллович, — проговорил я медленно. — Чего нам мелочиться с одной залой? Давай-ка приведём в порядок всё поместье разом. К аукциону. Раз уж взялись.

У Сухомлина отвисла челюсть. Он замер с поднятым карандашом, моргнул раз, другой, и явно решил, что ослышался.

— Всё… Всё поместье, барон? — переспросил он осторожно. — Это ж не неделя выйдет. Это ж…

— Послушай, — я обвёл рукой потрескавшиеся стены. — Всё это время мы расширяли только санаторий. Лечебница росла, обрастала корпусами, и расти ей ещё долго. Я задумал разделить её по секторам, под разные недуги, так что одна перестройка там сменит другую. А поместье моё всё это время чинили кое-как, по нужде. То тут протечёт, то там треснет. Вот как с этой залой. Латаем дыру, ждём следующей. Так и живём.

— Оно, конечно, так… — осторожно поддакнул Сухомлин, ещё не понимая, к чему я клоню.

— А времени у нас до аукциона довольно, — продолжил я. — И лес под рукой, а это живое подспорье, какого ни у кого больше нет. Так зачем латать по углам? Позовём большую бригаду, сделаем разом и на совесть. Чтоб дом стоял как влитой, а не сыпался по кускам.

Распорядитель замялся, потёр пальцами друг о друга. Не то чтобы мне было нужно его разрешение… Но перед началом работ следовало удостовериться, что будет бригада, которая сможет довести всё до ума. Поскольку каким бы хорошим строителем ни был лес, но он делает лишь основу. А обои производить он не умеет. Как лепнину и прочую отделку.

— Барон, дело-то хорошее, спору нет, — проговорил он осторожно, понизив голос, будто сам себя боялся спугнуть. — Только ведь денег на такое уйдёт прорва. Целое поместье от подвала до крыши… Это вам не залу подлатать. Бригады большие нынче дороги, материал, опять же, кусается, а ежели делать на совесть, то и подавно. Я-то привык каждую копейку на счету держать, оттого и беспокоюсь.

— За то тебя и ценю, Владимир Кириллович, — ответил я. — Но деньги найдутся. Санаторий за лето принёс хорошую прибыль и приносить не перестаёт, койки у нас не пустуют. А с круглогодичными поставками трав в город у меня и подавно будет чем платить, тут расчёт верный. Так что я решил твёрдо: сделаю поместье таким же живым, как санаторий. И тогда, попомни моё слово, ни одна протечка этому дому будет уже не страшна. Дом, который чинит себя сам, не клянчит у хозяина денег каждую осень.

Сухомлин сглотнул. Конечно, ведь про живой санаторий по округе ходили слухи один другого чуднее, и распорядитель, как видно, не вполне понимал, во что именно ввязывается. Но всё же прижал папку покрепче к груди и закивал.

— Воля ваша, барон, — проговорил он. — Живым