Друид. Дикие Чащи - Виктор Молотов

Я бежал по лестнице через две ступени. Свечников не из тех, кто бросает слова на ветер — мы уже были знакомы раньше. Бывало, он у меня лекарственные травы тоже закупал, у меня не было повода ему не доверять. И раз он сказал «ждите большой беды», значит, что-то и в самом деле может случиться, причём в любой момент.

Да я и через Круг Тишины чувствую, будто неладное что-то началось. Словно у нашего гостя появились дурные мотивы. Да, именно появились. В противном случае я бы прочёл его намерения сразу.

Выходит, раньше он каким-то образом скрывал от меня свои мысли. Либо хорошо обучен, либо владеет какой-то магией или оружием, которое не даёт мне прочесть его мотивы.

Грач топал за мной следом, на ходу готовя охотничий нож.

Дальняя гостевая распахнута настежь. Надо же… Значит, решил в окно не прыгать. Рванул через дверь. Интересно только, почему он решил сбежать именно сейчас?

Должно быть, услышал, что мы приближаемся. Либо специально подобрал удобный момент, надеялся скрыться до того, как я узнаю правду от Архипа.

Но ему не повезло, Архип уже всё доложил.

Фома, которому было велено охранять лазутчика, сидел на полу у косяка, привалился спиной к стене. Я присел рядом, тронул его за плечо. Егерь замычал, повёл головой, и под пальцами у меня тёплой струйкой скользнула кровь, что сбегала от виска к скуле. Грудь его поднималась ровно. Ранен, но живой.

— Барин… — он разлепил веки, поймал меня мутным взглядом и тут же подобрался, заскрёб сапогами по полу, силясь встать. — Ушёл он, барин. Стонать начал, за грудь хватался. Изображать стал, будто помирает. Я и нагнулся, дурак, поглядеть. А он меня чем-то по виску…

— Лежи, — я придавил его ладонью к стене. — С твоей дуростью разбираться потом будем. Куда ушёл этот гад? Ты разглядел?

— Не разглядел. В глазах потемнело, и поплыл я…

Толку с Фомы сейчас не было никакого. Я прикрыл глаза и потянулся к лесу. Вроде не первый день работает. Это ж надо было так опростоволоситься!

Я обратился к Кругу Тишины, направил своё зрение сразу ко всей земле. Разлился по корням и тропам, по дремлющим стволам, и поместье развернулось передо мной изнутри.

Нашёл!

У восточной опушки металась чужая искра, колючая и холодная, и тянуло от неё знакомым могильным сквозняком. Тем самым, что шёл от щепки, закрытой у Ярины в мешочке.

Тихон.

Я ждал, что он кинется к воротам, к дороге, прочь с моей земли. Так поступил бы всякий, кто спасает свою шкуру. А этот уходил в другую сторону, вглубь, к тёмному ельнику, за которым бил из-под камней родник. Тот самый, что наполнял водой купальни санатория.

Проклятье… И зачем он туда направился?

Шкура своя ему, выходит, дешевле дела, ради которого его прислали.

— Грач, поднимай людей — и все за мной, к восточному роднику, — бросил я, уже срываясь с места. — Фому не трогай, пусть оклемается.

Я ринулся вниз по лестнице, перемахивая разом через несколько ступеней. Грач сорвался следом, на ходу подзывая людей.

Обновлённый первый этаж пружинил под сапогами свежим деревом, и дом отзывался на каждый мой шаг, живой и тёплый. Я вылетел во двор и направился к восточной опушке.

На бегу мысли сами выстроились в ряд, и сложилось наконец то, что не давалось мне все эти дни.

Вот почему я не учуял в нём беды, пока он сидел у меня в гостях. Круг Тишины тогда молчал. Сознание этого человека я читал с трудом, через какую-то муть, словно кто-то завесил его изнутри. Намерений не разглядеть. Я списал это на хорошую выучку, оттого и держал при нём караул да ждал вестей из Волгина.

Но всё оказалось иначе.

Теперь я понимаю. Он протащил сюда что-то. Какую-то дрянь, которую ни я, ни мой лес почувствовать не могли.

И дрянь, что он нёс, лежала запечатанной и поэтому молчала. Стылым холодом от неё не тянуло, пока держалась печать. А как только он печать эту сорвал и решился пустить заразу в ход, муть с него сошла разом. Вот теперь-то я прекрасно чую, ЧТО он притащил на мою землю.

И ведь обыскивали… Значит, то, что он принёс, невозможно было обнаружить без его желания. Обученного человека ко мне прислали, и обставили всё на совесть. Аптекарь так не работает.

Ладно, разберусь ещё… Сейчас надо догнать!

Я потянулся к лесу на бегу и показал ему образ врага. Дал приказ остановить.

Ближе всех к опушке бродил Мох, и зов мой подхватил он. Я почувствовал, как дух-лось рванул наперерез, тяжёлый и быстрый, ломая грудью подлесок.

Сейчас перехватит.

Но за миг до того, как дух вышел на беглеца, нашу связь захлестнул испуг. Мох остановился на полном скаку, всхрапнул, замотал рогатой башкой и попятился. Холод, что нёс на себе Тихон, отбросил даже его.

— Стылым тянет. Не могу пойти туда, друид. Словно… мертвечиной веет, — донеслось от него глухо, через силу.

Гнать старого духа на эту дрянь я не стал. Раз уж мох испугался, то и люди там ничего сделать не смогут.

У одного меня есть хоть какой-то шанс.

Я ускорился. Ельник расступился, и я выскочил к роднику.

Тихон стоял над самой водой. В руках он рвал зубами и пальцами тёмный просмолённый свёрток, и из прорехи сыпалось в горсть что-то мелкое, как труха.

Семена.

Те самые, одной породы с щепкой, что сидела в Гордее Лукиче и едва не свела торговца в могилу. Целая горсть. И он заносил эту горсть над родником, чтобы пустить заразу в воду.

Дальше всё решалось в один удар сердца.

Если кинусь на него, он успеет разжать кулак. Зараза попадёт в родник, а оттуда в купальни, к Гордею, к каждому, кто лёг в мою воду лечиться. И в лес, в корни, в самую землю.

А я даже не могу знать наверняка, что эти семена могут сделать.

Я ударил волей в землю под чащей. Корни вспороли дёрн, поднялись частоколом вокруг родника и сомкнулись над ним куполом, отрезая воду от чужой руки. Тихон взвыл от досады. Сыпать в родник было уже поздно, и семена его упали на сомкнутые корни и траву под ними.

Они коснулись живого дерева и зашевелились.

Вот теперь я понял, отчего отпрянул Мох. Эта дрянь была живой. Мёртвая щепка в Гордее слушалась меня покорно, а семена рвались прорасти в первом, до чего дотянутся, голодные и злые. Корни под ними почернели на глазах, кора