Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

лгал, да, он много интриговал, был подл, коварен, корыстолюбив, но цели при том преследовал вполне благородные, пекся об усилении державы, какое связывал с укреплением собственного авторитета. И конечно же не намеревался он чинить зло Антиоху, в чем позднее его будут винить; он просто расталкивал локтями и избавлялся от своих соперников во влиянии на юного царя, которые, как мнилось Гермию, неспособны ни на мудрый совет, ни на искреннее участие. Многие пали жертвою его коварства? Что ж… Но то были жертвы во благо государству. И сам Гермий готов был стать подобной жертвой, хотя и не предполагал, что готовность эта очень скоро материализуется в свершившийся факт.

— Все! Все они предатели! Все предадут!

— Так уж и все?! — пытался не поверить юный царь.

— Все! И Аполлодор! И Зевскид! Но первым предаст Ахей! А еще Аполлофан!

Тут Антиох проявил особое недоверие.

— Аполлофан? Мой врач? Но я верю ему!

— А он тебя предаст!

Аполлофану стали известны эти слова. Был он мужем решительным, а прошлое — темным. Никто не знал точно, откуда он родом. Одни считали, что из Фригии, другие не сомневались, что с Крита, третьи шептались, что Аполлофан учился врачебному искусству в таинственном далеком Китае. Как бы там ни было, врачом Аполлофан был отменным, возможно, даже лучшим, да и человеком незаурядным, привлекающим взор. Крепкий в кости, он умело обращался не только с ланцетом, но и с мечом, а пристальный взгляд широко распахнутых хищных глаз смущал окружающих, даже царя. Аполлофан не любил спорить и не умел прощать.

Аполлофану пришлись не по душе наветы Гермия. Как не нравился ему и сам временщик. Слишком много он на себя брал, слишком бесцеремонно поступал с теми, кто находились подле царя. Роющий другим яму, да попадет в нее сам!

Аполлофан был вхож к царю, как вхож к больному пользующий его доктор. Как-то, прикладывая примочку к ушибленному во время охоты бедру, Аполлофан, словно невзначай, спросил:

— Я слышал, войско следует в Атропатену?

— От кого? — встрепенулся царь, ибо план, о каком вдруг заговорил лекарь, был известен лишь Антиоху и верному Гермию.

— Я слышал, — не стал распространяться о своих источниках врач. Гладко выбритое лицо его изобразило улыбку. — Я бывал в Атропатене. Глухие места, населенные диким народом. В таких может сгинуть не то что человек, а целое войско. В таких может пропасть без вести сам царь!

Антиох вздрогнул.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Кому-то нужно, чтобы войско пошло туда, значит, кому-то нужно, чтобы царь…

Аполлофан многозначительно оборвал фразу и вновь усмехнулся. Антиох нервным движением потер больную ногу.

— А что нужно тебе?

— Лишь одно — чтобы здравствовал царь, и не потому, что мне хорошо рядом с ним. Сильный царь означает стабильность, а держава нуждается в этой стабильности.

— Продолжай, — задумчиво велел Антиох.

— Чтобы была стабильность, не должен быть тот, кто желает отправить царя в Атропатену под кривые клинки всадников Артабазана.

— Но если этот человек нужен мне? Если он ни в чем не виноват, а твои наветы не более чем наветы?!

— Людей много, царь один. Властелин должен уметь избавляться от тех, кого считает друзьями. Царь найдет себе нового друга, более достойного, более преданного, более почтительного. Друга, а не господина!

Глаза Антиоха гневно засверкали.

— Да как ты смеешь!

— Смею!

Аполлофан резко наклонился к царю, его жестко вылепленное лицо очутилось точно напротив царского. Поигрывая изящной тростью, с какой никогда не расставался, врач тихо повторил:

— Смею!

Его голос звучал столь твердо, а в глазах была такая сила, что Антиох не выдержал и отвел взор.

— Все это наветы! — повторил он.

— А разве ты, щенок, не внял его наветам?!

Антиох, сбросив с ног влажное покрывало, поднялся. Вне себя от гнева, он хотел кликнуть стражу, но не смог: железная рука врача сдавила державное горло. Перед глазами царя блеснуло массивное тускловатое кольцо с ослепительно ярким драконом.

— Сначала подумай! — зловеще процедил Аполлофан. — Подумай, а потом уж решай!

С этими словами врач покинул шатер.

И царь подумал. Он размышлял всю ночь, а наутро позвал Аполлофана.

— Делай, что задумал! — приказал Антиох.

— Я слышу слова не юнца, но мужа! — поклонился врач.

Тем же вечером, во время прогулки, он отозвал Гермия в сторону от царя и свиты.

— Я должен сообщить нечто очень важное, сиятельный. Наедине…

Гермий задумался. Не в его правилах было отпускать от себя стражу и оставаться с глазу на глаз с тем, кого он относил к числу недругов. Но Аполлофан был безоружен, а Гермий имел при себе меч. И Гермий согласился и отошел в сторону. Здесь Аполлофан неуловимым движением выдернул из трости отточенный клинок и вогнал его в живот Гермия. Хрипя, канцлер выдавил:

— Вы убиваете меня за то, что я сказал правду. Вы все предадите царя. А первым предаст Ахей!

— Сдохни, собака! — ответил врач и твердой рукой повернул клинок так, что вывалил из чрева Гермия скользкий ворох кишок. Канцлер забился в агонии, убийца бесстрастно наблюдал за ним. Когда-то, в далеком, неизмеримо далеком прошлом ему уже приходилось убивать — вот так, отточенным стилетом в живот или сердце. Убивать лазутчиков и вельмож, солдат и коварных предателей, убивать даже царей — убивать врагов. Когда-то… В те времена врач носил другое лицо и имел другое имя — имя считавшееся сейчас легендарным. Тогда его звали Заратустрой. Но это было тогда…

Аполлофан дождался, пока завершится агония, после чего вытер клинок об одежду убитого, сунул его в ножны и возвратился к царю, старательно делавшему вид, что ничего не заметил.

— Все кончено! — бросил Аполлофан.

— Он сознался? — полюбопытствовал слегка побледневший Антиох.

— Ему не в чем было сознаваться.

— Но он что-то сказал? — настаивал царь.

— Да, он сказал, что все предадут тебя, и что первым будет Ахей.

Антиох криво усмехнулся.

— С чего это вдруг все должны предать меня. Особенно Ахей, который был мне вместо отца. С чего?

А через несколько дней пришло известие, что Ахей и впрямь предал, объявив себя правителем земель к западу от Тавра.

А еще через несколько дней исчез Аполлофан. Он исчез на рассвете, незадолго до того, как в его палатку проникли люди, посланные Антиохом с наказом умертвить лекаря: царь обретал последовательность, а значит — характер; это было благом для державы.

Аполлофан исчез, и никто больше не слышал о нем. Никто!

А потом, спустя дни, месяцы, годы совсем в другой части мира объявился человек, чей взгляд был решителен, а рука тверда, и чье сердце не знало ни сомнений, ни