Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

занимала добрую четверть помещения, большая, настоящая русская печь, беленая, с широкой лежанкой наверху и закопчённым зевом. На лежанке кто-то спал, свесив ногу в дырявом носке. На ноге почему-то висел поварской фартук, повешенный как на крючок в стене.

Огромный стол — не стол даже, а настоящая столешница на толстых резных ножках, за которой когда-то могли уместиться сразу три повара или кухарки — был завален следами вчерашнего побоища. Тарелки с засохшими остатками плова, опрокинутые бокалы, пепельницы с горами окурков. Чья-то туфля с длинным каблуком. Гусарский кивер, надетый на графин с остатками клюквенного морса. Полупустая бутылка «Киндзмараули», заткнутая салфеткой. И — почему-то — справочник по анатомии, страницы уже залиты чем-то бурым.

В углу, привалившись к огромному чугунному чану, спал гусар. Он обнимал здоровенную бутыль тёмного стекла с выцветшей этикеткой: «ОСТОРОЖНО! КИСЛОТА! ЯД! НЕ ПИТЬ! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!» Бутыль была пуста. Гусар улыбался во сне блаженной улыбкой человека, который либо ничего не помнит, либо помнит всё и ни о чём не жалеет.

Рядом с ним на полу лежала переводчица — та самая, из посольства. Она использовала свёрнутый ментик как подушку и тихо бормотала какие-то французские ругательства, не просыпаясь.

За окном серело октябрьское утро. Туман полз по земле, цеплялся за облетевшие яблони, размывал очертания трейлеров и декораций на дальнем краю двора. Где-то за туманом угадывались силуэты «гусарских» палаток и фанерный фасад «крестьянской избы», покосившийся после вчерашнего.

Арина сидела на широком деревянном подоконнике, подтянув колени к груди и глядела на улицу через окно. Подоконник был такой, на каком в старые времена, наверное, сидели горничные — ждали, пока закипит самовар, и смотрели на барский двор. Широкий, отполированный сотнями прикосновений до тёмного блеска. Удобный.

Сзади скрипнула дверь и на кухню вошла Маша Волокитина, которая протяжно зевнула и почесала затылок. Оглянулась, нашла взглядом спящего в обнимку с бутылкой гусара и поморщилась. Молча кивнула Арине и стала шарить в кухонных ящиках, потом — нагнулась и заглянула в печку.

— Что-то ищешь? — спросила Арина, которую эта суета с утра стала раздражать.

— Спички. Или зажигалку. — отвечает Маша, выпрямляясь: — курить хочу так что аж уши опухли.

— Ты же спортсменка. Капитан команды. — говорит Арина и слова падают в пустоту, словно камни в пропасть — спортсменка, капитан… ничего не значащие слова. Она отвернулась к окну, обняла колени. За спиной продолжилось шебуршание и невнятные ругательства.

— Ага! — торжествующий вскрик. Через некоторое время на подоконник присела и Маша, благо это был широкий и длинный подоконник, так что она без труда устроилась в другом углу, щелкнула зажигалкой, поднеся ее к сигарете, затянулась и выпустила струю дыма вверх.

— О… наконец-то, — сказала она, глядя как клубы дыма над ее головой растворяются в воздухе: — я вообще-то не курю, но вот с похмелья никак без этого.

— Угу. — буркает Арина, глядя в окно: — «так наш сын еще и пьет? Ну что вы, только когда в карты сильно проиграет!».

— Что-то вроде того. — кивает Маша и тоже смотрит в окно. Повисает молчание, наступает тишина, в которой отчетливо слышно похрапывание гусара и бормотание переводчицы — «putain, on est déjà lundi⁈»

Маша молча затягивается и выпускает дым, округлив губы и пытаясь выдать кольца, но безуспешно. Арина — смотрит в окно. Молчит.

— Там у гусара бутылка кислоты. — наконец говорит она: — он не помрет случайно? Не нужно скорую вызвать?

— Неа. — отвечает Маша, пренебрежительно взмахнув рукой: — там не кислота была, а чача. Это же Семен приволок, который реквизитом заведует, дядька Левша… а надпись чтобы халявшиков отпугивать. Если бы он там честно написал, что чача, так эта бутылка бы и двух дней в тесном коллективе творческих людей не продержалась бы.

— А. Вот как. — кивает Арина и замолкает.

— Угу. — Маша потягивается: — а ты чего не спишь, именинница? Ладно я, у меня после пьянки всегда так… курить с утра хочется и бессонница.

— Да… — Арина отворачивается: — не спится.

— Ааа… ну понятно. — Маша кивает. Снова наступает молчание. Наконец Маша гасит окурок об край пустой жестяной банки из-под «бычков в томате» и сладко потягивается.

— Ну ладно, — говорит она: — пошла я баиньки… еще и Лильку найти нужно… — она встает и еще раз безудержно зевает: — хорошо посидеть, Железяка.

— … Маша?

— А?

— Слушай… а у тебя в первый раз тоже так было? — тихо спрашивает Арина. Маша некоторое время смотрит на нее, потом бросает быстрый взгляд на дверь, вздыхает и снова садится обратно на подоконник. Выбивает из пачки еще одну сигарету. Вертит ее в пальцах.

— Так — это как? — спрашивает она: — что-то не так пошло? Витька тебя обидел?

— Нет! — вскидывается Арина: — вовсе нет! Все было… хорошо. Вот только… ну я не знаю, но ничего особенного. То есть… про это столько книг написано, столько песен и стихов, даже музыку писали и все говорят, что должно быть просто невероятно, а оно… ну скучно. Мне вот гораздо больше понравилось потом лежать и просто говорить… мы почти до утра разговаривали!

— А… ясно. — Маша кивает и крутит сигарету пальцами, как будто скатывает ее: — значит тебе повезло.

— Повезло? Это еще почему?

— Обычно после такого сильно разговаривать не хочется. Если тебе интересно с человеком поговорить — значит хороший человек попался. — говорит Волокитина и вставляет сигарету в рот. Щелкает зажигалкой. Затягивается.

— В первый раз всегда не очень. — продолжает она и выдувает струю дыма вверх: — у меня вот, например все вообще отвратительно было. Я сразу же вещи собрала и ушла — прямо посреди ночи. Иду домой и плачу как дура… — она усмехается: — так что у тебя все еще нормально, раз до утра говорили. Хотя чему я удивляюсь, это ж Витька.

— В этом-то и проблема! — говорит Арина: — он мне так нравился! Вот просто так нравился! А сейчас… — она опускает голову: — как-то пусто на