Все правые руки - Юрий Витальевич Яньшин

чрезвычайного положения. Новая власть, так неожиданно сменившая, устоявшийся за тридцать лет картель финансово-промышленного олигархата с комсомольско-партийными функционерами, быстренько сменившими свою идеологию, сейчас искала нити соприкосновения и доверия с народом. И это первое публичное мероприятие должно было продемонстрировать ее возврат к так бездарно утерянным ценностям прошлого, ценностям, присущим только советскому строю, где честь, доблесть и слава Отечества должны стоять неизмеримо выше личного материального благополучия. Они стояли по обе стороны дороги ведущей за город, не прерывая хилую цепь охранения, и молча провожали взглядами скорбную процессию. У многих, несмотря на ранний час, в руках были цветы. Кто-то из толпы провожающих первым осмелился бросить охапку цветов под колеса неспешно проезжавшей бронетехники. Словно незримо присутствующий режиссер отдал распоряжение и цветы со всех сторон посыпались на участников траурного мероприятия, ложась им под ноги, а значит и под ноги тех, кого они везли на орудийных лафетах, тем самым отдавая дань их заслугам перед народом и страной. Интересно, сколько из-за этого седых волос прибавилось в шевелюре временно исполняющего обязанности охраны высших государственных лиц генерала Лютикова? Ведь в каждом таком букете могла прятаться граната, не говоря уже о том, что в каждом из проплывающих мимо окон домов мог спрятаться какой-нибудь Освальд[63]. Москвичи, сидящие на карантине, страдающие от невозможности реализовать накопившуюся и нерастраченную энергию, поддались внутреннему зову души, а потому, побросав все свои домашние дела, «оседлали» свои авто и прихватив с собой «безлошадных» соседей, с пылом и жаром, присущим только русским людям, присоединились к процессии. Она получилась такой огромной, что ее, как живую ленту, растянувшуюся уже на много километров, можно было, пожалуй, даже наблюдать из космоса. Двигались неравномерно. В населенных пунктах, через которые пролегал маршрут — притормаживали слегка, а двигаясь по трассе — прибавляли скорость. Так или иначе, но к десяти утра поспели к месту, предназначенному для перезахоронения. В церемонии перезахоронения приняли участие почти все члены Высшего Военного Совета, а из Президиума, помимо самого Афанасьева — Рудов и Юрьев, по этому случаю одевший парадный военный мундир. Барышев, Тучков и Костюченков, по своей профессиональной привычке и сославшись на неотложные дела, постарались избежать своего появления на публике. Траурную процессию уже ждали — сводный оркестр, почетный караул, военные с шанцевым инструментом, церковный клир, во главе с высоким и плечистым, как богатырь из русских былин настоятелем храма Воскресения Христова и наспех сколоченная за ночь трибуна для желающих сказать последнее напутственное слово. В воскресенье — на первом заседании Высшего Военного Совета, уже в самом его конце, было принято всеобщее решение о перезахоронении всеми признанных героев на территории парка «Патриот», что находился рядом с Главным Храмом Вооруженных Сил. Это посчитали символичным и удобным во всех смыслах. У Афанасьева было отличное мнение, но перечить большинству Совета он не решился. Дело в том, что ему не нравился ни сам храм, ни его архитектурное исполнение. Вполне понятно чем руководствовался Министр обороны — бурят Жанчил Тургэн, когда по своей прихоти назначил главным художником храма — бурята Даши Намдакова. Но назначать главным художником язычника с гипертрофированным на эротической почве подсознанием (чего только стоит скульптура «скорбящей матери» явно напоминающая раскрытый в вожделении женский детородный орган) это уже был явный перебор. А если сюда еще прибавить и уродливую золотую скульптуру с гривообразной головой и непропорциональными частями тела, символизирующую не Христа, а «золотого идола», то поневоле начинали возникать мысли о явном заговоре поклонников сатанизма. И это не говоря о том, что мрачный, черный цвет самого храма, с изобилием свастических символов, никак не вписывался в православные каноны храмового строительства. Этот храм, посвященный якобы победе СССР во Второй Мировой войне, контрастировал с Храмом Христа-Спасителя, также приуроченным к победе русского духа над наполеоновскими захватчиками. И, по мнению Афанасьева, проигрывал тому по всем статьям. Канцелярия Московского Патриархата никак не отреагировала на предстоящее событие, оставив решать этот щекотливый вопрос с перезахоронением местному церковному причту. Да, к слову сказать, ему сейчас было откровенно не до этого. После той достопамятной стычки между Патриархом и диктатором на лестнице Колонного Зала, абсолютное большинство в Синоде настояло на созыве Поместного Собора, где и должна будет решиться судьба Патриарха Нафанаила — «фарисея и сребролюбца», как в открытую назвали его в церковных кругах недруги. Сам Патриарх, снедаемый лютой злобой на все и вся, сокрылся от мира в стенах Богоявленского монастыря в ожидании своей участи, по настоянию все того же Синода. Еще неделю назад он гордо и надменно носил патриарший клобук с алмазным навершием и вскрыльями, а теперь перед ним реально маячила скуфейка чернеца в каком-нибудь захолустном монастырьке. Четко, как по расписанию, каждый лафет на несколько секунд останавливался возле свежевырытой могилы, чтобы дежурившие успели перенести гроб или урну на специальные подставки, а затем быстро отъезжал. Народу собралось никак не меньше ста тысяч. Люди заполнили собой все пространство парка «Патриот», территорию самого Храма и все близлежащие и ведущие к нему аллеи. Минское шоссе тоже было накрепко забито образовавшейся автомобильной пробкой.

Еле стоя на негнущихся и «деревянных» ногах, с отваливающейся от усталости правой рукой, Валерий Васильевич, кое-как выкарабкался из кабриолета, едва не повиснув на руке, вовремя подскочившего к нему Михайлова. Его тут же окружили плотным кольцом соратники по хунте, охрана и представители местных властей. Говорить какие-то выспоренные и пространные речи он сейчас был просто не в силах. Поэтому, молча, покачав отрицательно головой, уступил эту честь Рудову, тоже находящемуся здесь. Сам же подниматься на трибуну не осмелился, боясь, что просто свалится с нее, как мешок с гнилой картошкой. Рудов, по сравнению с ним выглядел свежо и бодро, будто малосольный огурец, только что вынутый из кадушки. Афанасьев только краем уха слышал экспромт своего товарища, вещавшего что-то о связи поколений, о памяти славы предков, о народном духе, породившем таких титанов, коих сейчас предают земле и еще о чем-то, но явно патриотическом. Вскользь, уже в который раз, позавидовав ораторскому искусству Сергея Ивановича, Афанасьев в мыслях был совсем в другом месте, хоть ему и самому грешно было в этом сознаваться. Даже в этот торжественный и немного скорбный момент мысли у диктатора были диктаторскими, а значит простыми и незатейливыми. Внесистемная оппозиция объявила предстоящее воскресенье днем народного гнева и сопротивления, собирая под свои нечистые знамена всякую шелупонь по всей стране. Это грозило большими беспорядками в и так издерганной кризисом, пандемией и санкциями стране. Олигархи, прикормленные прежними правителями, совсем распоясались, уже всерьез намереваясь, по сообщениям,