Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

У меня уши загорелись. Толпа разом повернула головы в мою сторону. Кто-то хмыкнул, кто-то кивнул. А кто-то так посмотрел, будто мерку снимал: мол, ишь ты, хлопец дает.

— Сему отроку, — тянул писарь, — выдать разрешение на право ношения оружия в строю и вне строя, по усмотрению станичного начальства.

Строев коротко махнул рукой.

— Григорий Прохоров, ступай сюда.

Я протиснулся сквозь станичников, чувствуя на себе десятки взглядов, поднялся к Строеву. Атаман посмотрел внимательно, будто прикидывал: выдержу ли я это дело, или сейчас меня разопрет от гордости.

— Держи, Григорий, — он подал мне сложенный лист с печатью. — Тут все записано. С этого дня, коли кто спросит, по какому праву у тебя шашка на боку али пистоль, — смело бумагу ему эту покажешь, и будет.

Потом атаману подали шашку — простую без изысков. Он повесил мне ее на пояс.

— Носи с честью, Григорий Матвеев сын. Шашку пока носить будешь без темляка, как малолетка, а когда уже в полк выйдешь и присягу примешь, тогда и темляк тебе положен будет.

— Слушаюсь, Степан Осипович, — кивнул я.

— И гляди, не зазнавайся, больно рано ты вы малолетки попал, нос не задирай перед хлопцами! — Добавил атаман тише, чтобы слышал только я. — Бумага бумагой, а отвечать все равно головой будешь за дела свои. Понял ли меня?

— Так точно, атаман.

Он удовлетворенно дернул усом и повернулся к народу.

— И еще, станичники! Вопросу у нас есть один. Говори Игнат Ерофеевич!

— Здорово дневали, казаки! — насколько мог громко обратился дед к обществу.

Раздались приветственные выкрики с разных сторон.

— Дело такое надобно решить. Живет в моем доме вдова Алена с дочкой Машенькой. От горцев они натерпелись летом энтим. Так вот, хочу ее в род ввести, да дочерью своей объявить, коли согласие от вас получено будет.

— Ну, станичники! Коли есть против кто, высказывайтесь. Я полностью поддерживаю благое намерение Игната Ерофеевича Прохорова.

Раздались одобрительные возгласы. Противников принять Алену в наш род не нашлось. И с этого момента она и Машенька смогут нашу фамилию носить и официально в казачье сословие входить.

— Вот и добре! — Добавил атаман. А коли так, то, чтобы следующего круга не ждать давайте по Прохоровым решим. Григорию, геройскому мальцу нашему, теперь как малолетке полный пай будет положен. Тогда казачонку перейдет целиком пай отца его Матвея Игнатовича.

Опять же возражений не последовало.

А я подумал:

«Атаман это лихо провернул все на одном кругу. Небось дед втихаря с ним все обговорил, иначе как бы так все сладилось. Ладно, потом у старика выведаю.»

— А теперь, братцы, — поднял Гаврила Трофимович голос, — еще одна весть. Уже ко всему краю относящаяся.

Писарь развернул другой лист, потолще, с широкой печатью.

— По высочайшему указу Его Императорского Величества Александра Второго, — произнес он торжественней, чем прежде, — от ноября 19 дня сего года…

Толпа притихла. Такие даты просто так не читают.

— … повелевается устроить в пределах Кавказской области два особых казачьих войска: Терское и Кубанское. Всем прежним линейным и черноморским казачьим частям, по прилагаемому расписанию, быть причисленными к означенным войскам…

Дальше пошло про участки, полки, пересчет земель. Я понимал общее: теперь наше войско официально зовется Терским, и станица Волынская к нему приписана.

По всему видать, указом этим Кавказская линия была разделена на две части — правую (Кубанская область) и левую (Терская область). Казаки Кубанской области: Черноморского казачьего войска и части Кавказского линейного казачьего войска, образовали Кубанское казачье войско. Казаки Терской области составили Терское казачье войско из пяти бригад. Первая — 1-й и 2-й Волгский полки (наш Пятигорский отдел) и ещё четыре бригады.

— Наказным атаманом Терского войска назначить генерал-майора Христофора Егоровича Попандопуло, — прозвучало под конец.

Кто-то уважительно присвистнул — видно, имя знали. Кто-то фыркнул. Дед за моей спиной буркнул:

— Во как…

Старики загомонили, вспоминая что-то свое. Атаман дал знак, и народ потихоньку стал расходиться: кто к лавке, кто домой, кто остался на площади перемолвиться словом.

Я же ничего не знал про этого Попандопуло, разве, только из прошлой жизни вспоминалась комедия «Свадьба в малиновке». Но тот колоритный адъютант атамана Грициана Таврического, который рассекал в рваной тельняшке к нашему генерал-майору точно отношения, не имеет.

Мы с дедом отошли к краю, в тенек вяза.

— Ну что, дед? — спросил я. — К добру ли это?

Он помолчал, глядя, как пацаны носятся по площади, изображают атамана и казаков. Шашками им служили палки.

— Не знаю, Гриша. Там, — он ткнул пальцем вверх, — видней. А казакам, испокон веков знай, службу неси. По земле еще неизвестно что будет, да гадать сейчас незачем. Атаман разберется — расскажет. Сам он, видать, пока толком не понимает. Всегда так у нас с указами, — покряхтел дед.

Потом добавил тише:

— Только нам, Гриша, тоже ухо востро держать надо. Ты с бумагой нынче серьезной. Не мальчишка, чай. Так и думай, как казак. Головой думай, внук.

Потрепал меня по вихрам и вдруг глаза его повлажнели.

— То, что тебя в тринадцать годов правом шашку носить отметили, — дело большое. Редко такое бывает. Молодец, Гришка… папка с мамкой бы гордились.

Он смахнул слезу ребром ладони и крепко обнял меня так, что ребра хрустнули.

Потом отстранился, снова стал жестче.

— Вот только как бы под шумок кого на новые места ни погнали. Им там наверху лишь дай волю: одних переселят, других подселят.

— Про горцев говоришь? — уточнил я.

— А про кого же еще, — кивнул дед. — Слыхал я, еще в прошлом годе Лорис-Меликов в Стамбул ездил. С турками толковал, чтоб они наших горцев, значится, принимали в Туретчину ихнюю.

Я краем уха тоже слышал, но без подробностей. В голове всплыли аулы, которые мы видели, и лица тех, с кем недавно резались в балке. В Петербурге, видно, решили самых непримиримых с мест просто переселить — к единоверцам, куда подальше.

— А теперь, — продолжал дед, — говорят, целыми аулами сниматься будут.

У кого лошади да бараны — тому проще: загрузил пожитки и погнал стадо. А у кого коровы, земля, сад, да хозяйство большое — тот будет верещать до последнего. Да только все равно погонят, коли решат.

— И что, всех выгонят? — спросил я. —