Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

— Это, видать, оттого, Гриша, что ты трезв был, — расхохотался он. — Хотя рано тебе, мальцу, вино пить, — крякнул в кулак. — Пьяный медведь… говоришь…

Он покачал головой.

— Ты мне вот что скажи, Гришка. Ты сам в эти переделки залезаешь или они тебя находят? Живут же хлопцы без этого всего, — он покрутил рукой в воздухе, будто лампочку Ильича в патрон вкручивал.

— А, — махнул я, — и так и так бывает, — честно признался. — Но пока Господь хранит, — перекрестился я. — Вот и приехал к вам, пока тихо, чтобы науку не забывать.

— Ладно, — буркнул он. — Раз уж живой и целый — пошли в сарай. Проверим, не забыл ли, чему я тебя учу.

* * *

Вдоль стены — манекены, туго набитые тряпьем. В углу стеллаж с клинками: шашки, пара старых шпаг, невесть откуда взявшихся. Рядом в бадье — деревянные палки, обмотанные ветошью.

Сначала разминка. Приседания, махи руками, растяжка.

— Деревяшку бери, — сказал Семен.

Я взял учебную шашку, привычно проверил хват. Он встал напротив, чуть боком, левой рукой свободно балансируя.

— Запоминай, — начал он, двигаясь по кругу. — Конный бой — одна песня, пеший — другая. В седле у тебя конь половину работы делает. Разогнал, подал, вынес. Твоя задача — в нужный миг достать, рубануть, уйти мимо. Более двух раз и не выходит обычно.

Он неожиданно шагнул вперед и едва коснулся моего плеча обухом.

— А пеший бой, — продолжил он, — ты один. Никакой лошади. Тут каждый шаг, каждое движение клинка — от тебя зависит. Пространство вокруг тебя — как шар. Понимаешь? Ты его контролировать и защищать должен со всех сторон.

— Как будто внутри бочки стою? — уточнил я.

— Во, правильная картинка, — одобрил он. — Все, что в эту воображаемую бочку лезет, — твое. До чего достать можешь — обязан достать. До чего не дотягиваешься — туда не суйся, живее будешь. Ну это когда рубка серьезная идет, да коли врагов много на одного лезет.

Мы двинулись по кругу, мягко. Он то подхлестывал меня, то останавливал, заставляя поправлять стойку.

— Во гляди, эта шашка правильно заточена для конного боя, — сказал Семен, достав со стеллажа клинок. — Первая треть от рукояти — почти тупая, середина — тупой клин, «под зубило», и только третья треть, у острия, заточена под бритву. Удар в конном бою, Гриша, наносят как раз этой третьей, то есть острием. Вторая треть нужна, чтобы по одоспешенному воину работать, но нынче в панцирях уже не воюют. И такими шашками, в основном, степовые казаки на Яике, Дону пользуются.

— У нас на Кавказе, — продолжил он, — любят, чтобы вся кромка как бритва была. Горы, пешим строем часто рубиться случается. Там и по руке рубанешь, и по ноге, и по тулову, — ухмыльнулся он. — Но, если клинок весь злой, так его и сломать легче, и чужой удар на него принимать жалко.

— А вы как предпочитаете? — спросил я.

— Я, — он пожал плечами, — по старинке. Чтобы ближе к эфесу клинок потолще и потупее, а к острию — поострей. Это если по уму делать. Но тут от мастера много зависит.

Он резко дернулся, имитируя удар сверху. Я по инерции подставил середину клинка.

— Вот! — Семен кивнул. — Крепким местом чужую силу встречаешь. А потом уже кончиком отвечаешь — в открывшееся место. Не наоборот, запомни это, вьюнош.

Мы еще немного поработали в этом ритме. Потом он отступил, взял в левую руку короткий кинжал.

— Теперь смотри. Обоерукие бойцы, — он помахал клинком и кинжалом. — У тебя, грубо говоря, две руки. Правой рубишь, левой врага режешь, подцепляешь, кисть отсекаешь. Понимаешь? И это далеко не всегда с двумя шашками. Чаще у нас на Кавказе как раз в левой руке кинжал добрый держат.

— Похоже на ножевой бой, — сказал я.

— Дурья твоя башка, — фыркнул Семен. — Я о другом. Когда против тебя такой мастер встанет, запоминай: к нему ближе, чем на три шага, лучше не подходить, если не уверен. Особенно если две шашки у него. Он вокруг себя круг устроит, словно кокон — и все, что в него попадает, будет шинковать. Мастеров таких немного осталось, но имеются.

Он сменил кинжал в левой на шашку, сделал несколько быстрых связок. Клинки описали невероятную фигуру. С первого взгляда казалось, что она была хаотичной, но я-то понимал, что там все по уму.

— Бают, — Семен чуть усмехнулся, — что мастера бывало и пулю из кремневого ружья отбить успевали. И у меня такое разок в бою было у самого. Но говорят, в старину такие были воины, что и пулей не возьмешь. Эх… Умирает, Гриша, это искусство потихоньку. И один из этих мастеров был пращур твой, Прохоров Алексей. Много про него слыхал. Потом как-нибудь поведаю.

Он убрал шашки и достал другой, смутно знакомый мне клинок.

— А вот это, — сказал он, — совсем из другой сказки. Рапира. С испанского, говорят, так и переводится — меч для городской, гражданской одежды.

Он бесшумно провел клинком по воздуху.

— Тут не рубка, тут колоть надо. Ежели по дворянским правилам — поклоны, секунданты, перчатки кидают, малохольные. Это не бой, это представление, хоть и кровавое порой. В настоящем деле, — он кивнул на шашку, — такой ерундой никогда не майся. Коли есть угроза — руби к чертям собачьим. А рапира, шпага — для господ, пущай развлекаются.

— Как японская катана? — не удержался я.

Семен прищурился.

— Слыхал я от офицеров про такие азиатские клинки, — признал он.— Но видывать не доводилось. Говорят тоже при гражданской одежде носят, как знак дворянского сословия. Но в тесной комнате гнутся, а шашка наша и в степи, и в сарае рубит будь здоров. Так что не завидуй узкоглазым, у нас свое есть. Где, Гриша, родился, там и пригодился.

Мы еще с полчаса отрабатывали шаги, уходы, короткие выпады. Пот катился по спине, воздух в сарае стал тяжелее, в голове, наоборот, прояснилось.

Наконец Семен махнул рукой.

— Хватит на сегодня. А то вдруг опять пьяный медведь нападет, а ты уставший, — расхохотался он. — Скажут потом казаки, что казачонка Феофанович