Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

День начинался нормально, потом скатился в ад, а закончился вот этим. Больше плюсов, чем минусов. В этом чёртовом четверге определённо больше плюсов.

Просто хорошо.

Глава 23

Два раза. Стол и кресло. Казалось — пара минут, вспышка, короткая как удар молнии. Но тело говорило другое: мышцы ныли, ноги гудели, а рёбра, которые молчали всё время, пока Катя была рядом, теперь напомнили о себе глухой тянущей болью, словно подавитель решил выставить счёт за перерыв. Я лежал в кресле, Катя — на мне, рыжая голова у меня на плече, и тишина кабинета была такой, от которой хочется закрыть глаза и лежать так до утра.

Но впереди была вся ночь. И ужин. И, судя по тому, как Катя водила пальцем по моей ключице, планы у неё заканчиваться явно не собирались.

Я достал телефон из кармана брюк, валявшихся на полу. Экран показал 22:07. Полчаса сверх обещанного. Яков, скорее всего, разогрел ужин к половине десятого, подождал, разогрел ещё раз, подождал снова и сейчас стоит где-то внизу с тем профессиональным терпением, от которого мне хотелось извиниться и одновременно никуда не двигаться.

— Катя.

— М, — промычала она мне в шею. Ленивое, сытое, без намерения шевелиться.

— Десять. Мы опоздали на ужин. Я просил его на половину десятого.

— После такого, — она приподняла голову и посмотрела на меня, — можно и холодное поесть.

Я усмехнулся. Та же мысль. Почти дословно.

— Надо выбираться.

Катя вздохнула с таким трагизмом, будто я предложил ей пройти марафон, и слезла с моих коленей. Встала, потянулась — руки вверх, спина прогнулась, и мышцы на животе натянулись, и вечерний свет от садового фонаря за окном лёг на её тело, золотистый, тёплый. Я смотрел, и тело снова начинало реагировать, и я сказал себе: «Нет. Ужин. Потом.»

Катя обошла стол, присела и вытащила из-под него чёрную спортивную сумку. Средних размеров, с короткими ручками, явно засунутую туда заранее.

— Ты принесла сумку.

— Разумеется, — она расстегнула молнию.

— С вещами.

— А ты ждал, что я поеду домой в чулках и плаще? — она подняла бровь. — По Серпухову. В одиннадцать вечера. Рыцарь, я рыжая, я заметная. Мне достаточно один раз попасться кому-нибудь на глаза, и завтра весь город будет обсуждать, как дочь Каца ехала по Пушкинской в одном белье.

Сумка с вещами. Девушка, которая приезжает к мужчине в чулках и плаще, а под его столом у неё сумка с одеждой. Это означало: она планировала остаться. Она знала, что останется, ещё когда собирала эту сумку у себя дома, складывала шорты, майку, зубную щётку, расчёску — предметы, за каждым из которых стояло решение, принятое до плаща, до поцелуя, до стола. Тревожный знак для профайлера. Хороший знак для мужчины.

Я смотрел, как она одевается. Не подглядывал — смотрел, открыто, и она знала, и двигалась чуть медленнее, чем нужно, и в этом замедлении было продолжение игры, которая началась с плаща и закончится, судя по всему, нескоро.

Белая майка на тонких лямках. Она натянула её через голову, и ткань легла на тело свободно, мягко, обрисовывая грудь по-другому — по-домашнему, просто, и от этого «по-домашнему» у меня внутри шевельнулось что-то, чему я предпочёл пока имени давать. В чулках и кружеве она была оружием. В майке — женщиной, с которой хочется завтракать. Лямки были тонкими, и на плечах, загорелых, с россыпью веснушек, они смотрелись так, что я отвернулся, потому что тело снова начинало посылать сигналы, которые сейчас были лишними.

Чёрные шорты, мягкие, бархатные, до середины бедра. Они открывали ноги — те самые, в чулках выглядевшие скульптурными, теперь были просто длинными, тёплыми, живыми, и следы от резинки чулок ещё оставались на коже — две розовые полоски выше колена, мои молчаливые свидетели.

Катя собрала волосы в хвост, быстрым движением, заученным, и от этого снова открылась шея. Я подумал: «Потом. Ночь длинная.»

— Ты останешься? — спросил я. — Или поедешь к себе?

Она посмотрела на меня, и на губах — без помады, мягких, чуть припухших — появилась улыбка, от которой мне захотелось выбросить все папки Ворожцова в окно и запереть дверь до утра.

— Рыцарь, — сказала она. — Я приехала с сумкой. Как ты думаешь?

— Тогда позволь угостить тебя ужином для начала. Готов бороться с твоим голодом всеми подручными средствами.

— Теперь точно остаюсь, — улыбнувшись, она застегнула молнию на сумке, а я подхватил свою одежду с пола.

Я натянул брюки, нашёл рубашку. Застегнул на три пуговицы, нижние, остальные оставил — жарко, и ткань на голое тело после всего, что было, казалась грубой, чужой. Посмотрел на кабинет. Бумаги на полу, подставка на боку, карандаши под креслом. На столе — тонкие полоски от ногтей. Завтра уберу. Или оставлю. Как память.

— Идём, — сказал я.

Мы вышли из кабинета, и первое, что я увидел — Яков. Стоял в коридоре второго этажа, прямой, с четырьмя полотенцами на согнутой руке, сложенными с хирургической точностью. Два белых побольше, два поменьше. Лицо — корректное, закрытое, готовое. Стоял так, будто находился здесь всегда, как часть стены, как плинтус, как дверная ручка.

— Неужели Чешир научился передавать тебе мысли, — сказал я. — Слишком вовремя стоишь.

Яков моргнул. Единственное проявление эмоции за весь день.

— Я услышал, что вы перестали… разговаривать, Роман Аристархович, — сказал он, и пауза перед «разговаривать» была подобрана с точностью, по которой можно преподавать дипломатию. — И счёл уместным подготовиться.

Катя за моей спиной фыркнула. Тихо, в кулак.

— Позвольте показать вам расположение, — продолжил Яков, чуть повернувшись в сторону коридора. — Ваша спальня — третья дверь справа. Внутри душевая. Халаты я повесил у входа в ванную — махровые, натуральный хлопок, египетский. Полотенца положу на полку. Гостевая комната — вторая дверь слева, если, конечно, понадобится.

— Не понадобится, — подтвердила его предположения Катя, выходя из-за моей спины.

— Разумеется, — Яков даже бровью не повёл. — Ужин разогрет. Будет на столе, когда спуститесь.

— Извини, что задержались.

В его «разумеется» звучало: «Я поставил два прибора ещё в девять, Роман Аристархович, вы серьёзно думаете, что я этого не предусмотрел?»

Яков положил полотенца на консольный столик у стены и исчез. Бесшумно. Растворился в темноте лестничного пролёта, как функция дома, выполнившая задачу и ушедшая в спящий режим.

Коридор второго этажа. Паркет скрипел под босыми ногами. Три двери справа, две слева. Катя шла рядом, и без каблуков её макушка доставала мне до подбородка, и идти с