Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

абстрактную субстанцию, проходящую сквозь существо демона и позволяющую ему знать прошлое и производить настоящее. Но разве это свойственно только демонам? Как мы знаем, существует немало прорицателей, ясновидцев и притворяющихся чародеями, а быть может, и являющихся ими, среди людей.

Следует признать, либо демоны сродни человеческим существам в способности мыслить, либо каждому человеческому существу сопутствует демон, оказывающий ему посильную поддержку и помощь во всем, что касается его жизни. Пожалуй, невозможно признать, что каждому человеческому существу сопутствует один или несколько демонов. Куда легче допустить, что люди, совсем о том не подозревая, имеют демоническую сущность. Еще легче допустить, что демоны есть и обладают человеческой сущностью.

Объясняя природные явления и чародейства физическими законами, приводя их в соответствие с уже существующими законами или открывая для их объяснений новые, мы низводим сущность демонов до человеческой.

Вот только возможность существования абстрактной субстанции, пронизывающей всю Вселенную, возможность получать информацию извне продолжает будоражить воображение человечества.

Мы начинаем бормотать о едином информационном поле, о материальной и нематериальной среде, не понимая, что с этими рассуждениями готовы безоговорочно признать существование Бога.

Мы веруем или готовы уверовать в Бога и еще не подозреваем. что над каждым человеческим существом, над всем человеческим обществом, да что там говорить — над всей нашей Вселенной, в которой мы пока еще подобны слепым котятам, распростер свои незримые крылья демон Помпонацци.

АД ВООБРАЖЕНИЯ

Если ересиархи не лгут, то Ад живет в нас.

Мы даже не подозреваем о его существовании, пока тонкая перегородка отделяет душу от обиталища страданий. Собственно, обиталищем страданий является сама человеческая душа, Ад — это зеркало, в котором мы отражаемся в виде совести.

Разумеется, что отражение, являющееся Адом, совсем не похоже на населенный рогатыми и хвостатыми чудовищами мир, в котором безуспешно макают в серу и смолу лишенные плоти души, а в свободное время отправляются скупать души грешников — то, чему в зазеркальном мире, если он обладает хоть какими-то реальными чертами, нет никакого применения. Воображаемый Ад совсем не похож на Ад Воображения, как не похож освоенный лесорубами участок на девственную чащу, еще не знавшую топора. Ад Воображения не приемлет демонов и нечисти разного рода, он сам их создает. Если в Воображаемом Аде нечисть играет самоценную роль, выступая той объективной реальностью, которая обеспечивает своим существованием муки грешных душ, то в Аду Воображения она является необязательным порождением фантазии грешной души, и чем ярче фантазии, тем реальнее и мучительнее претерпеваемые душой страдания. Впрочем, Ад Воображения способен причинить душе муки, не ставя их следствием действий нечистой силы. То, что необходимо Воображаемому Аду, совсем необязательная реалия для Ада Воображения.

Часто еще при жизни мы обретаем Ад, и горечь его обретения исчезает лишь с освобождением души, в которой этот Ад живет.

Говоря иначе, Воображаемый Ад Данте Алигьери есть Ад Воображения, но лишь для самого Данте. Для нас остальных это лишь иллюстрация его богатого воображения, которая способна, пожалуй, лишь испугать нас, но не ввергнуть в муки. Адское пламя обжигает лишь душу самого Данте, остальным оно высвечивает очередной Воображаемый Ад.

Он ужасен, но не опасен.

Для всех, кроме Данте.

Существа из Зазеркалья стучатся в каждую единичную душу.

Закрыв глаза, попробуйте на ощупь своего воображения определить толщину барьера, отделяющего ваш разум от собственного Ада, называемого иначе зеркалом совести.

Истинный Ад всегда создан совестливыми людьми.

Отсюда следует логичный вывод, который пугает своей безнадежностью.

Ад ужасен, но не опасен.

Для всех, кроме обладающего совестью Человека.

И в этом случае теряется весь смысл придуманных святошами адских мук. Может ли испугать придуманный Ад того, кто действительно носит его в своей обнаженной душе?

ПАРОМЩИК

В этот день работы было немного.

Несколькими мощными гребками он подогнал ладью к берегу, выбрался из нее, закрепил веревку и поднялся к дереву, служившему ему ночным убежищем. Близлежащую деревню заволокло туманом, впрочем, он в эту деревню никогда и не ходил — что делать обреченному среди безразличных?

В дупле дерева стоял пифос с молоком, в кусок холста завернут серый ноздреватый хлеб. Паромщик никогда не задумывался, откуда берутся эти подношения, и не стремился увидеть приносившего их человека. Да и времени на это не хватало, надо было перевозить пассажиров.

В бесформенном гнезде на толстой нижней ветке что-то запищало. Паромщик оставил молоко, приподнялся, заглядывая в ломкое переплетение сухих веток и травы. Так и есть — у гарпии появилось пополнение. Маленький, еще не обсохший детеныш гарпии глупо таращил глаза, плаксиво разевая крошечный рот, а сама мамаша сидела рядом, впившись в морщинистую кожу дерева когтистыми узловатыми лапами. Из перьев на груди молочно белела высокая женская грудь. Гарпия посмотрела на паромщика неодобрительно, но спокойно, и даже позволила ему провести пальцами по липкому пуху крыльев детеныша. Обычно крикливая и яростная, гарпия сейчас была тихой и умиротворенной, как каждая молодая мать, осчастливившая мир появлением потомства.

Сев на траву, паромщик вновь принялся за еду. Вот и у гарпии появилось потомство, внеся какое-то разнообразие в их устоявшуюся размеренную вечную жизнь.

Он пил молоко и смотрел на реку. Черные воды реки были скрыты белесым, расползающимся на клочья туманом. На противоположном берегу среди серых зарослей асфодели невидимый грешник тонко и жалобно плакал и причитал на латыни. Неприкаянные тени все еще брели к скале Миноса, определявшего им круг Ада.

Рядом в траве завозились, кто-то заскулил, но не жалостливо или обидчиво, а скорее для того, чтобы привлечь к себе внимание. Паромщик разгреб траву и из нее выполз щенок цербера.

Маленький и беспомощный, он тыкался блестящими холодными носами сразу в три стороны. Видно было, что щенку страшно и для того, чтобы справиться со своим страхом, щенок неумело пытался пугать окружающих дымом из маленьких розовато-черных пастей. Получалось забавно и совсем не страшно. Паромщик почесал щенку нежное розовое брюшко, и тот с радостным повизгиванием сделал на траве маленькую лужицу, а потом свернулся у ног паромщика, безуспешно пытаясь спрятать у теплого живота сразу три лобастые головки.

Харон погладил щенка, пожелал спокойной ночи сварливо ругающей детеныша гарпии и устроился на траве под молчаливой черной листвой.

«Не забыть бы завтра отвезти щенка на тот берег, — погружаясь в дрему, подумал он. — Мамаша, наверное, уже весь берег избегала».

Гарпия завозилась в гнезде, сонно захныкал малыш, и гарпия принялась что-то напевать ему — немелодично, варварски, но нежно.

Следовало выспаться.

Наутро предстояло много работы. Всегда бывает много работы, если кто-то