Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

Грош молчал. Разрешение? Предупреждение? Оба одновременно.

— Серый плащ, — сказал Никон. — Перчатка. Зелёный воск. Нож для бумаги. Павел сидел. Его удерживали сзади. Он был жив. Потом убийство инсценировали как самоубийство.

Ортан побледнел ещё сильнее.

— Зелёный воск…

— Вы знаете? — спросил Саверий.

— У нас в конторе такой используют для закрытых складских связок. Не все. Только особые. С печатью «без внешнего просмотра». Управляющий говорил, что это старый цвет Южных складов.

— Имя управляющего.

Ортан открыл рот, потом закрыл.

Саверий наклонился к нему.

— Господин Вейс, вы уже заплатили за правду. Не надо теперь пытаться сохранить бесплатный страх.

— Герман Лосс, — прошептал Ортан. — Управляющий Герман Лосс. Но он не… он не стал бы сам.

— Богатые и занятые люди редко делают сами то, что можно поручить аккуратному человеку в сером плаще, — сказал Грош.

Никон думал о другом.

Серый плащ.

Зелёный воск.

Нож для бумаги.

Собственное тело на мокрой мостовой из зеркала вероятной смерти. Человек в сером плаще держит что-то длинное и тонкое, похожее на нож для бумаги. Знак на груди. Предупреждение другим носителям.

Это не было доказательством, что убийца Павла связан с будущей смертью Никона. Но цепочка тянулась слишком явно, чтобы притворяться случайностью. Зелёный воск уже звучал рядом с пуговицей Неллы и местом Зелёного фонаря. Теперь он появился на перчатке убийцы мелкого служащего Южных складов. Павел Ирт умер не из-за семейной ссоры, не из-за отчаяния, а потому что увидел или записал что-то в бумагах. И его смерть переписали как самоубийство.

Вещи помнили чужое присутствие.

Люди — боялись.

— Что мне делать? — спросил Ортан.

Саверий посмотрел на него почти с раздражением.

— Жить тише, чем до сегодняшнего дня.

— А Павел?

— Павел мёртв. Вопрос теперь в том, хотите ли вы стать вторым пунктом в той же ведомости.

— Но если ничего не сделать…

— Тогда вы, возможно, проживёте дольше.

Ортан посмотрел на Никона.

Это было несправедливо. Очень. Он искал не у Саверия — у Никона. Потому что Никон сказал «он не сам», потому что Никон смотрел в осколок, потому что Никон видел. Люди склонны думать, что тот, кто увидел правду, обязан знать, как поступить с ней дальше. Но Никон не знал. Он был долговым писарем с клеймом, украденной иглой, одним вычеркнутым медяком, растущим долгом и вероятной смертью на мостовой. Он не мог обещать Ортану справедливость. Не мог отправить его в стражу. Не мог обвинить Германа Лосса. Не мог защитить его, если люди в серых плащах уже следят.

И всё же сказать «ничего» он тоже не мог.

— Не идите в стражу сразу, — сказал Никон медленно. — Не говорите в конторе, что были здесь. Если спросят об осколке — вы выбросили. Если спросят о рукаве — не знаете. Соберите копии того, над чем работал Павел. Не оригиналы. Копии. И не приносите всё сразу. Маленькими частями. Через разные дни.

Саверий посмотрел на него, но не перебил.

Ортан слушал жадно.

— Копии чего?

— Недостачи. Закрытые складские связки. Бумаги с зелёным воском. Имена, которые он мог видеть перед смертью. Особенно если там есть старые долги, переписанные имена или… Райнер Фальк.

Саверий резко повернул голову.

Слишком поздно.

Имя прозвучало.

Осколок зеркала под тканью тихо звякнул.

Пуговица под стеклянным колпаком щёлкнула.

Ортан Вейс побледнел так, будто имя ударило и его.

— Откуда вы знаете это имя? — прошептал он.

Никон почувствовал, как сердце проваливается.

Саверий очень тихо сказал:

— Никон.

Но слово уже было сказано. Цепочка уже натянулась.

— Оно было в бумагах? — спросил Никон, хотя ответ уже видел по лицу Ортана.

— Я… не знаю. Может быть. Павел спрашивал архив старых казней. Но это не наша часть. Он говорил, что некоторые долги не закрыты, потому что должники… потому что должники умерли дважды.

Саверий закрыл глаза.

— Проклятье.

В лавке стало холодно.

Умерли дважды.

Марена Фольц принесла клочок с именем Райнера Фалька и словами Лотара: «Некоторые долги не надо взыскивать». Теперь Ортан Вейс говорил о Павле Ирте, убитом после работы с архивом старых казней и долгами людей, которые умерли дважды. Пуговица Неллы реагировала на чужие имена. Зелёный воск связывал Зелёный фонарь, Южные склады и убийцу в сером плаще. Всё, что казалось отдельными лавочными случаями, начинало складываться не в ряд, а в сеть.

И сеть, похоже, уже заметила, что кто-то трогает её нити.

Саверий быстро закончил дело. Осколок зеркала оставил в лавке. Рукав Павла Ирта тоже. Ортану выдал другую тряпку, пустую, чтобы, если кто-то следил, он вышел не совсем с пустыми руками, но и не с уликой. Деньги принял не все — три серебра из пяти. Два вернул.

Ортан растерянно посмотрел на монеты.

— Почему?

— Потому что если вы завтра умрёте, я не хочу чувствовать, что продешевил с плохим советом. И потому что придёте ещё.

— Я не хочу.

— Никто не хочет. Поэтому приходят ночью.

Перед уходом Ортан трижды оглянулся. Саверий велел ему не идти прямо домой, зайти к аптекарю, потом к хлебнику, потом сделать круг через Рыбный переулок. Не потому что это точно поможет, а потому что человек, если за ним следят, должен хотя бы перестать быть прямой линией.

Дверь закрылась.

Колокольчик звякнул.

Лавка осталась с осколком чужой смерти, рукавом убитого служащего, иглой вдовы, именем Райнера Фалька и звуком щёлкнувшей пуговицы.

Саверий молчал долго.

Потом сказал:

— Ты идиот.

Никон не стал спорить.

— Да.

— Имя Фалька при постороннем.

— Я понял.

— Нет, ты не понял. Если Вейс выйдет отсюда живым и кто-то спросит его, о чём говорили, он вспомнит имя. Если не выйдет живым, кто-то может найти на нём след визита. Если за ним уже шли, то имя теперь прозвучало в лавке вслух. А вещи, как ты любишь замечать, иногда слушают лучше людей.

— Я ошибся.

— Ошибки бывают разные. Одни стоят медяк. Другие горло.

Никон посмотрел на осколок под тканью.

— Он был убит из-за этого дела.

— Возможно.

— Из-за долгов умерших дважды.

— Возможно.

— Лотар Фольц тоже.

— Возможно.

— Неллин брат…

— Хватит.

Саверий ударил ладонью по прилавку, но не сильно. Скорее, чтобы остановить цепочку слов.

— Пока у нас есть куски. Не дело. Не обвинение. Не карта. Куски. Осколок, рукав, медальон, пуговица, имя,