Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Савельич проверил кронштейны на первых четырёх столбах. Повернул винты регулировки на двух фонарях (винт разболтался на морозе). Добросклонов записал номера столбов в свою тетрадь.

— Пётр Алексеич, — сказал я. — Пробный фонарь. Первый. Сегодня — для нас троих. Завтра — для города.

Савельич усмехнулся:

— Павел Андреевич. Вы сами или нам дать?

— Сам.

Я взял у Савельича специальную лучину — лучше тонкую, длинную, с пропитанной воском верхушкой. Зажёг её от спички (спички у меня были в кармане, казанского производства, «серные», с характерным едким запахом при поджигании). Поднял лучину. Открыл люк у нижнего фонаря первого столба. Уровень керосина был полный — Савельич заправил час назад из первой бочки Кацев. Внутри — фитиль, ровный, обрезанный на нужную длину.

Я поднёс лучину к фитилю. Подержал секунду. Фитиль схватился с лёгким шипением — так, как ловится на керосин хорошего сорта, саратовский, первого отжима, четыре копейки за фунт.

Я закрыл люк. Отошёл на три шага.

Через окошко в медной оправе поднимающийся огонь устоялся до ровного, жёлтого, слегка колеблющегося от слабого вечернего ветра пламени. Оно было не очень ярким — освещало примерно круг радиуса в четыре сажени. Но оно было настоящим. Живым. Оно освещало заснеженный булыжник Соборной, часть чугунной ограды церкви, край моего собственного правого рукава.

Савельич смотрел на фонарь. Добросклонов смотрел. Я смотрел.

— Красиво, Павел Андреич, — произнёс Савельич.

— Красиво, — согласился Добросклонов.

Я ничего не ответил. В эту минуту слов у меня не было.

В Нижнеярске в двадцатом году Ракитин открывал пятый мостовой переход через городской канал. Церемония была на сорок человек, с шампанским, с фотографом, с представителем губернатора. Я тогда сказал четырёхминутную речь о модернизации инфраструктуры и перерезал ленту. Было приятно, но ничего особенного.

Сейчас, на Соборной улице Бережанска в двадцать седьмом году правления покойного Александра Второго (то есть уже в первом году правления Александра Третьего), стоял один горящий фонарь. Трое взрослых мужиков в тулупах и шинели смотрели на него. Гремели далёкие сани на Торговой. Пахло дровяным дымом из окрестных труб. И у меня внутри было отчётливое, тихое, совершенно конкретное ощущение: это работает.

Это был не мост, который через двадцать лет переделают. Это был фонарь, который будет стоять на этом углу ещё, по крайней мере, лет тридцать. Его будут менять на газовый в нулевых годах двадцатого века, потом на электрический в десятых. Но эта опора, этот столб, этот угол — останутся. И каждый вечер кто-то будет видеть на этом углу свет.

— Фонарь горит, Павел Андреич, — сказал Савельич.

— Горит.

Мы постояли ещё минуту. Потом Савельич пошёл к следующему столбу — проверять второй фонарь.

— Завтра — официальная церемония? — спросил Добросклонов.

— Завтра, Пётр Алексеич. В половине шестого. Приглашённых человек пятьдесят. Молебен у Серафима, моё слово, зажжение двенадцати фонарей, приём в приходских палатах.

— Приходите, Варвара Алексеевна?

Я посмотрел на него. Добросклонов, глядя чуть в сторону, вежливо пуговицу на верхней петле своего мундира тронул. Это был его обычный знак — «я понимаю больше, чем говорю, но ничего дурного».

— Она получила приглашение, Пётр Алексеич. Ответа пока нет.

— Ясно, Павел Андреевич.

Он больше ничего не спросил.

Мы обошли оставшиеся десять столбов. На каждом проверили крепление, регулировку фитиля, состояние стекла, количество керосина. Савельич сделал пометки в тетрадке. К семи вечера мы закончили. Я отпустил бригаду — они шли ужинать в «Волгу».

Я пошёл домой пешком, через Соборную, мимо первого горящего фонаря. Он всё ещё горел — ровно, тихо, по-домашнему. За углом у собора начиналась обычная зимняя темнота Бережанска, и эта темнота казалась более тёмной, чем обычно, из-за контраста.

Завтра в половине шестого на этой улице одновременно зажгутся двенадцать фонарей. На Соборной площади, у главного собора, у ограды церкви, у моего дома (один из двенадцати поставлен ровно напротив моих ворот — Савельич специально, с моего молчаливого одобрения). Пятьдесят приглашённых выйдут из приходских палат после молебна. Кто-то, может быть, Варвара Алексеевна Рязанцева, будет в толпе — а может быть, не будет. Сапожников будет смотреть издали, как обещал. Казанские, если Сапожников справится за сутки, уже уедут. Если не справится — завтра ещё будут в городе, под моим приглашением на торжество никто их не позвал, но по улицам они ходить могут.

Две тени висели над завтрашним днём: моя неопределённость по Варваре и неопределённость Сапожникова по казанским. Третья тень, которую я не видел, но о которой догадывался, — Петербург, где в министерстве Мальцев уже, вероятно, получил документы от Петра Гордеева и писал первый запрос.

Я дошёл до дома. Николай в кабинете наверху, как обычно, занимался. Я поднялся, разделся, сел за стол в своём кабинете, открыл рабочую тетрадь. Написал: «6.12.1881 — Николин день. Церемония освещения. Двенадцать фонарей. Программа готова. Приход Варвары — под вопросом. Сапожников — в работе. Завтра поймём, как всё сошлось».

Закрыл тетрадь.

Задул свечу.

Посмотрел в окно.

Напротив ворот моего дома на Соборной стоял четырнадцатый из зажжённых сегодня фонарей. Он горел ровно и спокойно, как будто всегда тут стоял. Я смотрел на него минуты две. Потом лёг.

В эту ночь я спал хорошо. Это было, пожалуй, первое за две недели — после провокации восемнадцатого ноября — спокойное засыпание. Я его себе заслужил.

Глава 15

Одиннадцатого декабря, в воскресенье утром, в кабинет городской управы вошёл Сапожников.

Он пришёл один, без предварительного извещения через приказчика или дворника, что для него было редкостью: обычно Сапожников предупреждал о своих визитах за сутки, давая мне и Сычёву возможность отпустить посторонних. В этот раз — просто открыл дверь, снял шапку, сел на стул напротив моего стола. Сычёв, стоявший у шкафа с бумагами, молча вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Никита Петрович.

— Павел Андреевич. Докладываю. Казанские уехали. Двое — вчера, по доброй воле. Третий — сегодня ночью, после разговора. Не убит. Ходит. Доехал до Казани — там его встретят свои, если свои у него есть.

— Деталей разговора не прошу.

— Детали знать не надо. Деталей в таких делах не запоминают. Важно, что они в город больше не приедут.

— А новые? Вместо них?

Сапожников помолчал. В его молчании было то особенное уездное терпение, с каким старые люди отвечают на важные вопросы: не спеша, прожёвывая формулировку.

— Павел Андреевич. В Казани знают