Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Павел Андреевич.

— Да.

— Варвара Алексеевна — хорошая женщина.

Я взглянул на него. Морозкин смотрел в пространство перед собой, а не на меня. Не морализатор, не сплетник — просто старший купец, констатирующий факт.

— Согласен, Савва Парфёнович.

— Суд двадцатого. До Рождества. После Рождества — жизнь продолжится. У всех.

Он коротко поклонился. Пошёл домой.

Я стоял несколько секунд на углу один. Над Соборной висели жёлтые огни — тридцать штук, ровной цепочкой. Снег на мостовой отражал их мягко, без блеска. Воздух был чистый и холодный, с привычным волжским запахом дыма из дальних труб.

Я пошёл домой пешком.

Пятнадцатого декабря, в четверг вечером, я сидел в своём домашнем кабинете за рабочей тетрадью, в которую записывал итоги месяца.

У меня был заведённый порядок с августа: каждую среду я открывал тетрадь на развороте текущего месяца и отмечал, что сделано. Декабрьский разворот был таким:

План декабря 1881:

1. Закончить монтаж тридцати керосиновых фонарей. 2. Провести торжественную церемонию освещения. 3. Подписать дополнительное соглашение с братьями Кац на расширение поставок. 4. Второй взнос Цукерману — 1 000 ₽ (по новому графику). 5. Завершить через Белкина подготовку к суду Варвары — 20 декабря. 6. Принять решение по московской семье (Катенька и Серёжа). 7. Подготовить ответ на вероятный губернский запрос по трактирным сборам и дровяному складу.

Я взял перо. Против первого пункта поставил «✓ 11.12, с задержкой двух дней». Против второго — «✓ 11.12, без осложнений». Против третьего — «✓ 11.12, в приёме, обещание на март». Три выполнено.

Четвёртый — второй взнос Цукерману — был по графику двадцать пятого, ещё десять дней. Пятый — суд Варвары — через пять дней. Шестой — московская семья — стоял пустой, как стоял второй месяц подряд; я не знал, с какой стороны к нему подступиться, и отодвигал решение изо дня в день с тем молчаливым чувством вины, которое в других обстоятельствах Ракитина побудило бы к действию, а здесь — пока не побуждало. Седьмой — ответ на губернский запрос — я составлял в черновике: Сычёв принёс вчера первый вариант, нужно переписывать.

Три из семи.

В сентябре у меня было ноль из семи: сентябрь я потратил целиком на текучку и провожание Анны. В октябре — два из семи (освещение проведено через думу, школа открыта). В ноябре — один из семи (провокация отбита, но это был не плановый пункт — в план его я не включал). В декабре — три. Прогресс шёл по нарастающей.

Я подписал внизу разворота одно слово: «прогресс». Подчеркнул.

Закрыл тетрадь. Задул вторую свечу (первую уже задул час назад). Посмотрел в окно.

На Соборной горел мой фонарь — тот, что напротив ворот, четырнадцатый из тридцати, поставленный Савельичем по моему молчаливому одобрению. Он горел ровно, как горел уже четвёртый вечер подряд. К нему привыкала улица. Он был теперь частью пейзажа — один из полусотни постоянных огней Бережанска в зимние вечера.

Я подумал о том, что мне предстоит в ближайшие недели.

Через пять дней — суд Варвары. Белкин готов. Гордеев не пришёл на церемонию — это значит, на суде он тоже напрямую не появится, но Рогожкин придёт. Курнатовский, нотариальный помощник, тоже; мы его вызвали повесткой. Шансы Варвары — процентов шестьдесят. Шансы меня, городского головы, через Варвару — сложнее: если она выиграет, Гордеев сделает что-нибудь быстрое; если проиграет, Гордеев сделает что-нибудь медленное. В обоих случаях — готовиться.

Через девять дней — Рождество. Семейный праздник, который я проведу в доме, с Николаем, Аграфеной, пустым местом за столом, где должна сидеть Анна. Письма из Петербурга шли через каждые две недели; последнее я получил четвёртого декабря, следующее ждал ближе к Рождеству. Анна писала, что Рождество в Петербурге будет у подруги Веры дома — они вдвоём едут в Тверь, к отцу Веры, земскому врачу. Это было хорошее решение: Петербургский пансион на Рождество закрывался, и оставаться одной Анне было бы тоскливо. Я отвечал уже с пониманием, что дочь — в хороших руках.

Через пять недель — первый ожидаемый удар из Петербурга. По моим прикидкам, Мальцев мог запустить министерский запрос в первые числа января, что при обычной почтовой цепочке Петербург — Казань — Бережанск означало письмо у меня на столе в первой половине января восемьсот восемьдесят второго года. Ответить на этот запрос нужно будет в течение четырнадцати дней по законодательному сроку. За эти четырнадцать дней в Петербурге, скорее всего, ждать уже следующий ход. Бюрократический темп.

Через три месяца — первая партия кирпича из печи Хомутова. Завод начнёт реальную работу. Это изменит экономику города.

Через полгода — перевыборы городского головы. По думским правилам, выборы на следующий четырёхлетний срок назначаются в мае. Я буду кандидатом, и буду единственным заметным кандидатом: Морозкин не пойдёт (он не любит публичных постов), Гордеев по формальным основаниям права быть выдвинутым не имеет (не гласный, не входит в управу, по нашему городовому положению). В мае восемьсот восемьдесят второго года я буду переизбран на второй срок. Если доживу.

Я допускал, что могу не дожить. Не до мая — до марта, до пасхи, до середины зимы. Тарас Лукич Гордеев — шестидесяти трёх лет, подагрик, умный, злой — не относился к категории противников, которых можно упускать из рук. В Нижнеярске меня оберегали телохранители и двухэтажная система физической безопасности мэрии. Здесь у меня был Ерофей с дрожками и Добросклонов с пятью городовыми. Этого могло не хватить.

Но — и это мне было ясно сегодня, вечером одиннадцатого декабря, после первой моей настоящей общественной победы за год, — я был готов к этим рискам. Ракитин тридцати восьми лет, погибший в автокатастрофе тридцать первого января две тысячи двадцать четвёртого года, уже умер однажды. Стрешнев, в чьё тело он попал, тоже умирал не раз — и от пьянства, и от пустоты, и от бездействия, — и по всей вероятности умрёт настоящей смертью в обычные для этого года. Оба «я» были готовы к тому, чтобы идти дальше.

Я задул вторую свечу. В кабинете стало совсем темно. Глаза привыкли постепенно — через окно проходил слабый свет моего фонаря с Соборной.

Я подумал: если умру — на Соборной будет гореть тридцать фонарей. Если не умру — буду заниматься водопроводом.

Я улыбнулся в темноте.

Пошёл спать.

Ночью мне снился Нижнеярск.

Длинные улицы с ровным асфальтом, трёхмиллионный город после реконструкции центральной набережной, светодиодные фонари новой серии с датчиками движения