Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Когда Зимин сел, он сделал это с тем нарочитым видом артиста, который только что закончил главный номер. Ждал оценки. Павловский никакой оценки не дал — просто коротко кивнул, сказал: «Благодарю, господин Зимин», и повернулся к Белкину.

— Артемий Николаевич. Ваше слово.

Белкин встал. Без пенсне (он сегодня был без него, что у него означало полную сосредоточенность). Провёл двумя пальцами по правому бакенбарду. Открыл папку.

— Ваше высокоблагородие. Господа. Я постараюсь короче.

Говорил он девять минут.

Он не полемизировал с Зиминым напрямую. Он просто по очереди снял три его опоры: моральную, медицинскую, прецедентную.

«Моральный долг семьи», — произнёс Белкин, — в российском праве восемьсот восемьдесят первого года не является юридическим основанием для оспаривания завещания. Статья тысяча двадцать шестая Свода законов гражданских гласит: свобода завещательного распоряжения ограничена только обязательной долей для несовершеннолетних детей и для нетрудоспособных супругов. Братьев — ни несовершеннолетних, ни нетрудоспособных — эта статья не касается. Моральные соображения почитаемы, но они — не право.

«Подагра и умственное расстройство», — продолжал Белкин, — в медицинской науке восемьсот восемьдесят первого года — явления принципиально разные. К делу приобщено медицинское заключение доктора Вебера, бережанского городского врача, выпускника Дерптского университета, которое подтверждает: подагра воздействует на суставы, не затрагивая мышления. Двоюродный брат доктора Вебера — строительный инженер в Мариенбурге — болен подагрой, состоит в переписке, пишет письма; его интеллект не пострадал. Дрожание рук — симптом суставной, а не психической патологии. Подпись покойного на завещании, как видно из приобщённого к делу экземпляра, чёткая, ровная, без характерных признаков психического дрожания.

«Прецеденты, на которые сослался уважаемый Михаил Ильич», — Белкин сделал короткую паузу, — в своё время рассматривались Казанской судебной палатой. Я готов представить суду два контр-прецедента из той же палаты, восемьсот семьдесят восьмого года: дело купца Синицына, подписавшего завещание на седьмом году подагры (завещание признано действительным); дело статского советника Куликова, подписавшего распоряжение о ренте на девятом году подагры (распоряжение признано действительным). В обоих делах суд исходил из простого правила: подагра — не умственное расстройство.

Павловский за эти девять минут сделал шесть пометок. Я считал.

Белкин сел. Зимин возразил, что, по его мнению, контр-прецеденты не вполне аналогичны. Белкин встал, попросил Павловского дать ему ещё тридцать секунд, Павловский дал. Белкин аккуратно, без пафоса, пересказал суть обоих контр-прецедентов с указанием номеров дел и дат решения. Зимин замолчал.

Зал слушал в тишине. Старухи перестали шелестеть холстом.

— Свидетели, — произнёс Павловский. — Господин Зыбин.

Иван Прокофьевич Зыбин встал из зала и прошёл к свидетельскому месту. Седой, с аккуратной бородкой, в чистом чёрном сюртуке. Двенадцать лет он управлял мануфактурой Рязанцева; после его смерти — продолжает у Варвары. Клятву произнёс твёрдо.

Белкин задал три вопроса. Зыбин ответил: одиннадцатого февраля восьмидесятого года, в среду, утром, в десять часов в гостиной дома Ильи Семёновича Рязанцева на Дворянской улице собрались пятеро — сам Илья Семёнович, нотариус Пивоваров, нотариальный помощник Курнатовский, управляющий (он, Зыбин), и жена — Варвара Алексеевна (она присутствовала, но в составлении завещания не участвовала, сидела у окна). Илья Семёнович сам продиктовал условия завещания, сам прочёл его по написанному, сам поставил подпись. Был в здравом уме. Руку держал твёрдо, подпись ровная. На вопросы отвечал чётко.

Зимин поднялся для перекрёстного допроса.

— Иван Прокофьевич. Вы сегодня говорите очень подробно. А в первой беседе с присяжным поверенным Белкиным, в конце октября, по моим сведениям, вы не могли вспомнить этих подробностей. Как это объяснить?

— Меня тогда никто подробно не спрашивал. Спросили — я вспомнил.

— То есть вы вспомнили только после того, как Варвара Алексеевна Рязанцева компенсировала вам пропущенный рабочий день?

— Я вспомнил после того, как Артемий Николаевич Белкин во второй раз задал мне конкретные вопросы. Компенсация — отдельно, к воспоминаниям отношения не имеет.

— Иван Прокофьевич, вы управляющий мануфактурой Варвары Алексеевны Рязанцевой. Если она выиграет это дело, вы сохраните должность. Если проиграет и мануфактура перейдёт к Анатолию Семёновичу Рязанцеву, — возможно, нет. Вы чувствуете своё положение?

— Я чувствую, — произнёс Зыбин ровно, — что в сорок лет я ходил бы искать другую должность, если бы мой хозяин оказался несправедлив ко мне. Неважно — Варвара Алексеевна или Анатолий Семёнович. Моя должность со мной или без них. Но мне всё же полегче помнить правильно, когда это совпадает с моей справедливостью.

Павловский сделал короткую пометку. Зимин понял, что перекрёстный допрос Зыбина пошёл не в ту сторону, и сел.

— Свидетель Курнатовский, — произнёс Павловский.

Семён Афанасьевич Курнатовский, тридцати пяти лет, невысокий, худощавый, в сюртуке помощника нотариуса, встал и прошёл к месту. Клятву произнёс точно по форме, без запинок.

Белкин спросил о подписании. Курнатовский повторил всё то же, что Зыбин, — с одним дополнением: он, как нотариальный помощник, заверил подпись Ильи Семёновича собственной своей подписью, приложил казённую печать нотариата, внёс акт в реестр нотариальной конторы (номер пятьсот сорок три за восьмидесятый год). Реестр — он может быть предъявлен по запросу суда. Реестр лежит в конторе у Аполлона Ивановича.

— Господин Курнатовский, — произнёс Зимин вставая. — Вы были в здравом уме и в трезвом состоянии в то утро, одиннадцатого февраля, когда заверяли подпись? Вам было в тот момент тридцать три года. Вы тогда уже два года работали у нотариуса Пивоварова. Ваша компетенция была достаточна?

— Ваше высокоблагородие, — произнёс Курнатовский, обращаясь к Павловскому. — Я работал у Аполлона Ивановича с января семьдесят восьмого. К моменту заверения завещания Ильи Семёновича Рязанцева я имел стаж двадцать пять месяцев и заверил до того более сотни документов, включая двенадцать завещаний. Моей компетенции было достаточно. Я был трезв. Я был в здравом уме. Протокол нотариальной конторы и моя подпись это подтверждают.

— А подагра? Дрожание рук? — Зимин попытался зайти последний раз.

— Подагра — была. Я это видел своими глазами. Илья Семёнович придерживал правую руку левой, когда ставил подпись. Но сама подпись — ровная. Я могу отличить, когда человек подписывает своё имя твёрдо, и когда — нетвёрдо. В тот раз — твёрдо. А подагра, — Курнатовский посмотрел на Зимина с той спокойной интонацией, которой отвечают молодые нотариальные помощники ровно тогда, когда им задают третий раз один и тот же вопрос, — подагра не является признаком умственного расстройства, как подтверждает медицинское заключение господина Вебера.

Зимин сел.

Павловский объявил перерыв в пятнадцать минут