Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

— И провели?

— Провели. Прислали комиссию. Только приказ у неё был конкретный, потому как этот начальник приходится товарищу министра зятем. И на должность не просто так поставлен был, как и всё прочее, полагаю. А потому нарушения проверка выявила. И факт получения взяток. И многое иное. Но совершённое, как это удивительно, батюшкой. Ему грозило увольнение с позором и суд. Но он решил иначе. Я хорошо помню тот день. И его возвращение. И бледное лицо. И то, как он обнял нас с Ясем. И как сказал, что этот мир прогнил от основания до вершины. И как ушёл к себе. Глухой звук выстрела тоже помню. И матушкин крик. А ещё чувство беспомощности. Оглушающее такое.

Он ненадолго замолчал, а потом продолжил.

— Следствие установило, что имел место несчастный случай. Неосторожное обращение с оружием. Чистил револьвер и вынес себе мозги… это чтобы в церкви отпеть согласились. И похоронили по-человечески. Только для того матушке пришлось пожертвовать нефритовыми серьгами.

— Люди грешны.

— А то я не знаю. Но тогда… тогда я не знал. Идеалистом был. И идиотом.

Ну по мне он не сильно изменился.

— После похорон матушка оказалась в неудобном положении. Батюшку уволили задним числом, в итоге никакой пенсии или иных выплат нам не полагалось. Накоплений у нас было немного, да и те ушли на похороны и прочее. И ей пришлось обращаться к родне. Мы переехали. В доме дяди нам не сказать, чтобы обрадовались. Напротив… жить и каждый день ощущать себя лишним сложно. Матушка ещё и заболела. Она любила отца. Искренне. И года не прошло, как мы с Яськой осиротели.

Слушаю, а всё равно не получается сочувствовать.

Савка тоже осиротел.

И рос-то без отца, а потом вся эта история. Но он не стал таким, как Ворон. Или просто времени не хватило? Хрен его знает.

— Дядя отправил нас в гимназию, на полный пансион. Забирали лишь летом и то, полагаю, чтобы не вызывать пересуды среди соседей. Он не был плохим человеком. Как и хорошим. Яське подыскал работу в лавке, у знакомого. Намекнул, что у того имеется дочь, которая со временем лавку унаследует. И это верней, чем какая-то там учёба. А что хочется другого? Увы, не каждый может выбирать жизнь по нраву.

Ну да.

Одоецкая вон пыталась. Ей тоже хотелось другого, людей лечить, помогать, а не раз за разом отдавать свою силу кому-то там.

— Но вы поступили, — может, Михаил Иванович и не был исповедником, но вопросы он задавал весьма своевременные.

— Сперва Ясь. Сбежал из дому. Дядя очень разозлился. Называл его неблагодарным. Он, оказывается, почти сговорился о свадьбе, и мне предлагал заменить брата.

— Согласились?

— Да. Выбора особо не было. Но просил отложить свадьбу до сдачи экзаменов. Мол, нехорошо, если дворянин и неуч. К тому времени я уже научился вести себя правильно.

Он выделил это слово тоном.

— Ясь вот был упрямым. Нетерпимым. Я — иное дело. Поэтому и отношения с дядей я сумел выстроить. Он и в гимназии похлопотал, чтобы ко мне не придирались. Но сдав экзамены и получив похвальный лист, я подался к брату. Дяде я письмо написал. Правда, не знаю, читал ли он его. Да и не важно. Это уже давно чужой человек.

— Имени не назовёте?

— К чему оно вам? К моим делам он отношения не имеет. К тому же это будет чёрной неблагодарностью с моей стороны. Ему и Яся хватило, когда тот под суд угодил. Выяснилось, и чей сын, и чей племянник. А там, в провинции, репутация дорогого стоит. Надеюсь, он нас простил.

Вот как в одном человеке может сочетаться всё это? О дяде он вполне искренне беспокоится. А вот Одоецкую спокойно на смерть обрёк. И сомневаюсь, что одну её.

— Мы поступили, — Ворон продолжил рассказ. — Это оказалось не так и сложно, когда у тебя есть дар. А он у нас имелся. В отличие от денег. Впрочем, работы мы не боялись, так что худо-бедно и этот вопрос решили. Сперва перебивались разными случайными делами, хватало, чтобы снять угол, худо-бедно питаться, но…

— Этого было мало?

— Не то, чтобы мало… нет, мы могли довольствоваться и малым. Но когда ты день за днём видишь других, которые смотрят на тебя сверху вниз, это задевает. И будь они умнее, талантливей, обладай более сильным даром, можно было бы понять. Но нет. Зачастую там ни ума, ни таланта, одна лишь спесь и насмешки.

— Над вами?

— Надо мной. И над другими такими же. Хотя… я был всё-таки дворянином. Оскудевшим, ничтожным с их точки зрения, но всё-таки стоявшим выше каких-то там мещан или, упаси Господь, крестьян, которые вздумали желать большего, чем должно. Вот над ними издевались в открытую. А преподаватели просто отворачивались. Делали вид, что ничего-то не происходит. Конечно. Кому хочется вступать в конфликт с родом Оболенских или Славутичей. Морозовы, Уваровы, Синяковские, Юсуповы и Витютины. Славные имена, славные предки. И выродившиеся ничтожные потомки.

— Так уж и выродившиеся?

— В большинстве своём, увы… да, я понимаю, о чём вы. Есть те, кто сохранил и силу, и истинную честь. Но их мало. Очень мало. Куда больше тех, кто думает лишь о собственном богатстве, жаждет власти и ещё власти. Больше и больше. И какой ценой? Народ? О, на отношение их к народу я насмотрелся. Знаете, я был на третьем курсе, когда один мальчишка, на год младше, повесился. Он был очень способным. Талантливым. Но слабым духом. А ещё — государевым.

— Это как?

— Он подписал договор с короной. Та оплачивала учёбу, он взамен отрабатывал. А такой договор делал его, как бы это сказать, бесперспективным. Не будь договора, его бы загнали под крыло какого-нибудь рода. Оказали бы милость. И другие отстали бы. Так же… просто игрались. Оттачивали мастерство издёвок. Он и не выдержал. Думаете, было следствие?