Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

— Если бы кругом были лишь святые, жить было бы тяжко.

— Смеётесь?

— Все мы люди. И не мне судить чужие грехи.

— Надо же… а обычно судят. И с охотой так… но да… поговорить… пока она не вернулась. А если вдруг… а можете сделать, так, чтоб она издохла? Совсем выжечь? И… хотя, нет. Тогда и я. Крепко связаны. Не то, чтобы я боюсь. Смерти как раз не боюсь. Напротив, такие, как я, мы знаем, что долго не проживём… в этом своя прелесть. Коротко и ярко. Извините за болтливость, но молчать не могу. Страшно. Никогда не боялся… бомбы собирал. Этими вот руками. Запалы. С запалами тяжко. Там, даже если всё хорошо, просто рвануть может. Но ничего. Не думал даже. Гремучий студень делал, и не боялся. Шёл на экспроприации… под пулями лежал. Исполнял приговоры и не простым людям, когда каждый выход, как последний. Пару раз ранен был. Однажды и так, что думал, всё, не выкарабкаюсь… но всё одно не боялся. И на этом они меня и взяли. На бесстрашии. И ещё на том, что душа иного хотела.

— Кто?

— А вот об этом не тут. Давайте к людям. Люди, они ещё те твари, если подумать. Порою божии, но чаще просто. Так что я и вправду не лучше других, но и не сильно хуже.

Он шёл, с трудом переставляя ноги, левая и вовсе волочилась, будто Ворон потерял способность чувствовать её.

Тьма пристроилась рядом. Михаил Иванович скосил взгляд, явно заметивши, но гонять не стал. И правильно. Я ж знать должен, чего и как. Заодно и подстрахую. А то сейчас Ворон поплыл, и понятно — свет этот шибает так, что куда там кистеню — но ведь очухается. И тогда пойди пойми, в какую сторону мозги заработают.

— Тут неподалёку место есть одно хорошее. Почти на берегу. Берега загадили. Большой город.

Мысли у Ворона скакали.

— Мы с родителями жили там. Точнее, неподалёку. Правда, тогда эти места были чище. Приличней. И дом снимали. Хороший. В два этажа. И ещё двор большой. Своего выезда, конечно, не было, но и без него так-то неплохо. И маменька одевала нас, выводила гулять… в сквер, в парк. Но это долго. А потому чаще всего просто к реке спускались. Отец лавочку поставил. Матушка сидела, а мы с братцем вокруг. Помню, как она вяжет. Корзинку поставит рядышком, спицы мелькают, ниточку тянут. Нянюшка тут же, рассказывает чего-то там. А мы с Ясиком носимся, то в мяч, то в ножички играем, то ещё во что. Его повесили, знаете?

— Нет.

— Теперь знаете. Только началось всё раньше. Папеньку нашего выгнали. Он так-то был чиновником средней руки. Дослужился… не важно, главное, что чин позволял как-то вот жить и радоваться. А потом начальство сменилось, а с новым папенька не поладил. Я уже постарше был, не бегал вокруг лавочки. В гимназии учился. Школа, конечно, не чета нынешней. С нами не церемонились, как у Мая, не раз случалось под розгой лёживать, — это было сказано со смешком. — И Ясику тоже. Неспокойные мы были. Но маменька справлялась. Она была лучше всех учителей вместе взятых. Хотя и воспитание получила домашнее… её родня полагала, что иное девице ни к чему. Что достаточно, если она языки знает, хорошо играет на клавесине, рисует и способна проследить за кухаркой да экономкой. Дворяне…

— Вы из дворян?

— Если так можно сказать.

— А можно?

Они дошли до набережной. Здесь река отступала, оставляя пологий берег, почему-то не тронутый людьми. На нём нашлось место старым деревьям. Где-то там, за ними и кружевом оград, и вправду проглядывали дома, а в реке отражались многочисленные огни живого города.

— Можно, пожалуй… в принципе, тогда я не видел дурного.

— А теперь видите?

— А святые отцы всегда прерывают исповедь наводящими вопросами?

— Понятия не имею. Я лишь обыкновенный инквизитор.

— Ну-ну… — хохотнул Ворон. — Как же. Обыкновенный… случалось мне встречать обыкновенных инквизиторов.

— И где же?

— Дойдём… как вас именовать? Гражданин инквизитор, согласитесь, звучит как-то издевательски, что ли? Господин дознаватель? Вы мне не господин. Надо мною нет господ.

Да, да, я свободен.

Слышал я в том мире подобные песни.

Ладно, мы с Демидовым пристроились недалече. Лавочки не нашлось, зато старое бревно сгодилось. Было оно мокроватым, грязноватым, как и всё окрест, но тут не до перебору.

— Михаилом зовите, — разрешил Михаил Иванович.

— Михаил. Хорошее имя. Для церковника.

— А для революционера?

— Тоже неплохо. Достаточно невзрачное. Хотя именами давно уже не пользуются. Закурить не будет?

— Извините, бросил.

Говорю ж, избыток святости на пользу организму не идёт. Или, если с курением это связано, то наоборот, полезен?

— Жаль. Я вот тоже. Давно уже… но теперь потянуло. Если будут казнить, вы уж позаботьтесь, будьте любезны, чтоб сигаретку поднесли.

— Лично подам.

— Хорошо, — Ворон к обещанию отнёсся с полной серьёзностью. — Спасибо… так вот, о чём я. Жили мы и не тужили. Честно, я не особо задумывался о таких вещах, как справедливость, равенство перед законом и прочее, и прочее. У меня были свои детские войны и детские же враги, вроде Лёшки Пересветова, который дико досаждал своим всезнайством. И тем, что его к школе на экипаже подвозили. Мы пару раз дрались, оба были пороты. Не подружились, не подумайте. Он был редкостным занудой… убили в прошлом году.

— Вы?

— Нет. Мне уже было не до того. Итак, мой отец не нашёл общего языка с новым начальником. И непонимание это взаимное вылилось в некую бумагу, в которой отец подробно описывал всякого рода злоупотребления, этим начальником учиняемые. В том числе получение взяток от купцов за решение их проблем, участие в отнятии у горожан собственности и не только. Многое он знал. И всё, что знал, изложил на бумаге. А бумагу