Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

А и ладно, племянничек, — произнёс голос, успокаивая. — Может, так оно и вправду лучше будет. Он там, в науках, а мы тут по-стариночке. И он поймёт, что большое дело — это не склянками на столе командовать. И братец увидит, что благословение благословением, но человек из Васьки получился дерьмоватый. Ладно, подождём — увидим.

Только не дождутся.

Время уходит.

Время замерло там, в колбе, но трещина расширялась.

— И я слово дал отцу, что не буду мешаться или вредить. А тут это вот… — колбу опять тряхнуло. — Поэтому, сам понимаешь, надо эту штуку куда-то убрать, но так, чтоб она осталась целой и без царапин.

Колба сменила руки.

— Знаешь, а пожалуй, есть у меня идея. Там и тихо, и чужих нет, и защита отличная…

[1] Порядок обычный для помещиков средней руки и выше. В богатых домах часто собиралась своего рода свита из более бедных родственников. Отправляли детей, в надежде, что те не будут голодать, а то и образование получат вместе с хозяйскими. Приезжали вдовы, если после смерти мужа не оставалось пенсии или иного содержания. Оставались бездетные или незамужние сестры. Приживалки занимали нишу между прислугой и хозяевами. Заодно создавали своего рода круг общения. Род — это не только и не просто имя с фамилией, это и обязательства. Но справедливости ради, далеко не все о них помнили, и хватало случаев, что жестокого обращения, что откровенного воровства у сирот.

Глава 24

Глава 24

В петербургском университете организовалась студенческая дворянская беспартийная организация, имеющая целью объединить студентов, потомственных дворян в одно целое для защиты своих сословных и экономических интересов.

Петербуржский листок

На что похожа смерть?

Тик-так.

Нет, часов я не слышал, не через Тьму. Они поселились в голове. И тикали, тикали, не затыкаясь, отсчитывая последние минуты чужой жизни.

Тик-так.

Шаги.

— И всё-таки не нравится мне эта штука, — голос ворчливый, недовольный. — Может, ну её? Поругаемся с Аристархом? Так не в первый раз.

Ну её.

В бездну даже. И тень, чужая, огромная, присутствие которой заставляет Тьму замереть, вздыхает, соглашаясь с хозяином. Зато сквозь трещину проникает аромат кромешного мира. Он такой родной, успокаивающий, даёт силы ослабевшей хмари. Почему-то сейчас я не хочу видеть в ней свою Тьму. Нет, я знаю и знал, и понимаю всё. Но видеть — не хочу. А ещё, пробираясь внутрь, та, иная сила ускоряет процесс восстановления. Её притягивает к стенкам, заменяя этой силой частицы хмари. И тонкие ниточки, удерживающие тень, рвутся.

Но мы ещё на этой стороне.

В подвале? Там, где алтарь рода? Потому и ощущение, что сила кромешного мира, но не только она. Смесь? Взвесь? Точка соединения?

— И знаешь, — голос раздаётся вовне. — Всё-таки… ну его. В бездну Ваську с его экспериментами. Не хочу я это у нас оставлять. Если что, скажу, что сам решил. Или почуял неладное. Верно?

— Р-ра, — выдох чужой тени мешает ощутить момент, когда мир вокруг меняется.

И всё-таки Громовы это умеют — выбираться на ту сторону.

Раз и…

— Вот так, — колба касается земли. — Пускай тут постоит. Как-то оно мне спокойней… чужие здесь не ходят, так что, глядишь, и дождётся хозяина. А если там чего опасного, то тут пускай. Тут, друг мой, и бомбу рвануть можно, и ничего не будет.

Чужая тень давит. Ей тоже не нравится колба, а может, здесь, на другой стороне, она ощущает присутствие хмари яснее. Но не настолько, чтобы понять?

Рассказать?

А в том, что она может рассказать, я не сомневаюсь. Однако стенки колбы, сдерживавшие хмарь внутри, становятся скорлупой, которая защищает её, пока слишком слабую.

— И контур замкнём на всякий случай. Вот так совсем хорошо будет… теперь ни в круг, ни из круга никто и не выберется. Нет, вернётся Васька, я его самолично за уши оттаскаю, что бы там Аристарх не говорил, а это полнейший беспорядок…

Громов ворчит, и прикосновение разрывается.

А потом становится тихо. Человек уходит.

Не совсем, от него остаётся шлейф силы, но это я вижу потом. Позже. Сперва я ощущаю силу, знакомую и родную, давящую на стенки колбы. И трещина ползёт.

Трещины.

От первой берут начало другие. И их становится всё больше и больше. Расползаются линией водораздела, тут тебе и основное русло, и притоки. Красота же, если просто смотреть. И как вода, они несут силу кромешного мила, которую хмарь вбирает всем телом. Она мелко дрожит, и когда колба-таки разваливается, ещё некоторое время — кажется, что бесконечно долго — висит на месте.

А потом крылья расправляются. И походя, одним взмахом, втягивают силы из рунного круга. Вспыхивают и тают выведенные Громовым знаки. Кого другого они, может, и удержали бы, но хмарь…

Она велика.

Меньше той, какою была прежде, но больше нынешней раза… не знаю, изнутри сложно себя оценить размеры. Но важно не это.

Теперь я вижу то, что уже видел на картинках Тимохи. Очередные развалины, свидетельства существования в ином мире иной же цивилизации. Остатки белоснежных колонн, словно ребра мёртвого зверя, уходят в тёмные небеса.

Фонтан. Ладно, не фонтан, а так, ручеёк, пробравшийся из треснувшей чаши.

Вода.

Тьма тянется к ней. И замирает. Она не решается прикоснуться к этой чёрной, поблескивающей глянцем жиже. Она сомневается. И боится. Она знает, что это нельзя пить. Почему? Просто нельзя. Но она голодна.

Она так голодна.

И ей больно.

Было. И осталось.

Сколько она провела в той колбе? Годы и годы. Кажется, её и не пытались вытащить. Может, Профессор, в отличие от папеньки, не рискнул связываться с хмарью? Решил, что в колбе её держать безопаснее? Что для экспериментов хватит кого-то поменьше? И был прав, зараза этакая.

Она вздрагивает, не способная решиться. Голод борется со знанием, что эта вот сила, она… опасна? Да, пожалуй. Как опасен ядовитый плод. Но других нет. Сила пропитывает сам мир? Но это когда хмарь была заперта в колбе, казалось, что этой силы много, что ею можно насытиться.

Нельзя.

Слишком мало. Слишком разрежена эта сила. Слишком велики раны. Тело, только-только собранное по кускам, снова затрещало, готовое расползтись. И это заставило хмарь действовать.

Один взмах.

Один вздох. И крылья накрывают чашу. А потом вбирают в себя чёрную тягучую воду. Это похоже на огонь. Живой, который впитывается сквозь шкуру, который растекается по телу, наживо затягивая прорехи в нём. Она кричала,