Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

Соглашусь.

— Скорее другое, — Карп Евстратович отступил от доски. — Я вижу два варианта. Первый. Диверсия. Второй — эксперимент, который вышел из-под контроля.

Тьма.

Сложно воспринимать её экспериментом. Но… да.

Сколько лет она провела в той колбе? Больше десяти точно. Ослабела, но не утратила сил и способностей…

— Громовых убила Тьма, — я прижал руки к животу. — Когда-то отец поймал её, — я указал на верхнюю строчку. — И упрятал в колбу. Для профессора. Что было дальше, она не помнит…

И думаю, что к счастью. Вот сдаётся, не те там опыты ставили, которые стоит вспоминать.

— Она не помнит, и как убивала Громовых. Возможно, в какой-то момент её действительно передали отцу. А тот оставил колбу, но от долгого хранения в той случилась… не знаю, трещина. И Тьма выбралась на свободу.

И убила всех.

— Она… умеет убаюкивать. Усыплять. Она растёт, и умения возвращаются. Она вон тварям колыбельную спела, и те померли счастливыми. И для людей умеет… умела. Раньше она была куда больше.

Я так думаю.

И не только я.

— То есть всё-таки несчастный случай? — уточнил Слышнев.

— Да, — согласился я.

— А что отец уехал тогда, — Татьяне идея не слишком понравилась.

— Совпадение. Просто совпадение. Странное. Но бывают и не такие.

Только я не верю.

Похоже, что не я один не верю. Вон, Татьяна взгляд опустила, Тимоха постукивает пальцем по столу.

— Но, возможно, кто-то просто решил представить всё несчастным случаем, — я выдохнул. — И устроил… это вот. Поместье ведь большое, да, Тим? Раньше было. И людей при нём жило много.

И при мне-то оно на избушку отшельника походило мало.

— Много, — согласился Тимоха. — Дед. И отец. Его братья. Их жены. Дети. Жены старших. Внуки…

— А ещё охрана, охотники, — я загибал пальцы. — Прислуга, как понимаю? Кухарки там, лакеи, горничные…

— Садовники, — Татьяна продолжила список ровным спокойным голосом. — А при поместье раньше и скот держали, и птицу, чтобы не ездить далеко. То и птичники, и скотники. А при детях — няньки, кормилицы, гувернантки и гувернеры, учителя, которые часто или жили при поместье, или оставались на несколько дней. Добавь родню дальнюю, к примеру, детей, оставшихся без родителей, тётушек, что овдовели или вовсе не бывали замужем, просто сирот, взятых из милосердия.[1]

Усмешка её была кривой, болезненной. Но мне пришлось сказать то, что я должен был:

— И среди этой всей толпы, думаю, нашёлся бы кто-то, кто оказал бы небольшую услугу. Скажем, принёс бы в дом некую колбу. Или бочку. Или ящик. Слишком маленький, чтобы там динамит спрятать. А то и вовсе… там же праздники были? Вот могли и почтой прислать, посылку, скажем. Николай Степанович, вы ж у нас в артефактах разбираетесь? Если, скажем, вместилище, в которое тень засунули, нарушить, что будет?

— Вы мне льстите, Савелий. Но да, я понял. Будет… что будет. Возможны варианты. Скажем, вместилище самоуничтожится вместе с тенью, в нём заключённой. Но скорее уж нарушение защитного контура — это как щель в заборе… и да, для тени не будет разницы, изнутри его нарушили или снаружи.

— То есть, скажем, если положить такую колбу рядом с бомбой. Небольшой. Чтоб та бахнула, но тихонечко так. То трещина появится.

И Тьма выскользнет.

Бах и…

Я покачнулся.

Резкий переход.

И свет.

Боль и свет.

Долго была боль и темнота. А она сменилась светом и стало больнее. Много больнее.

Боль попыталась вытолкнуть меня вовне, в мир яви, но я стиснул зубы. Нет, останусь. Мне надо видеть, раз уж так получилось. Я имею право, в конце концов.

Давай, родная, вспоминай.

И к силе потянулся, делясь щедро.

Бах и…

Бах.

Она, находясь внутри, слышала этот звук. И потом скрежет. И ощущение, что мир летит кувырком в прямом смысле слова. Не мир, но место, в котором её заперли. Но оно остановилось, и наступила тишина, в которой появился свет. Вовсе его не так много, как ей почудилось в первое мгновенье. Напротив, узенькая, с волос, трещина. Правда, Тьма не знала, что это волос. Это была та, другая, тень, которая ещё не имела имени. Но теперь заворожённо смотрела на трещину и не решалась потянуться к ней.

— Что ты наделал! — нервный мальчишеский голос вызвал рябь на поверхности. — Нам теперь точно влетит!

— Да это не я!

— Врёшь!

— Не вру! Оно само выкатилось! Упало, наверное! — второй голос тоже принадлежал мальчишке. — Я не трогал! Оно само!

— У тебя вечно «оно само», а теперь чего?

— Да ничего. Видишь, не побилось…

Тьма затаилась. Она помнила, что люди опасны. Те, другие, раньше. Странно, но между пленением и нынешним взрывом памяти будто и не было. Или и вправду не было?

Как и времени?

Вдруг там, в колбе, всё иначе.

— Целая! Свезло тебе, Яшка, — выдохнул первый мальчишка. — Где она стояла?

— Не знаю.

— А чего ты знаешь⁈

— Да не кричи! Я ж говорю, не трогал я ничего! Оно ж вон там бахнуло! И эта штука выкатилась. Это вообще чего? Дай глянуть!

— Ещё не нагляделся⁈

— А сам?

— Ты сам! Бутылка!

— Не похожа как-то…

— Ну, просто учёная. У дядьки всё не такое, как у нормальных людей. Вишь, серебряная, красивая…

— А чего там? Да дай же!

— С моих рук гляди, а то знаю я тебя…

Голоса заставляли Тьму вздрагивать и перекатываться. И собирать себя. Там, внутри, её ещё держало. Что? Она понятия не имела. Но это что-то мешало пробраться к щели и сожрать людей. Однако Тьма не спешила, она вытаскивала себя из плена, собираясь в центре. По малости. По кусочку.

— А чего она с крышкою? Это не бутылка! Это фляга такая! — в мальчишеском голосе появились ноты превосходства. — Ты чего, фляг не видел?

— Всё я видел! Фляг таких не бывает! Бутылка это. Просто вишь, сверху закручивается, как у фляги.

— А чего внутрях?

Бутылку потрясли, что заставило тень застыть. Правда, она не прекратила тянуть нити себя, сплетаясь воедино.

— Да поставь ты её! А то ещё растрясёшь чего!

— Чего?

— А я откудова знаю? Тут же ж…

— Юные господа, — а вот этот голос принадлежал взрослому.