Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

— Ой, а это… — бутылка-фляга вновь бахнулась и щель стала шире, всего на долю миллиметра, но шире. — Ой…

— Мне казалось, что вам запрещено сюда заходить.

— Простите, Вильгельм Генрихович! — хором откликнулись мальчишки, и тот, первый, зачастил:

— Мы шли мимо. И услышали, как там что-то бамкнуло. И решили посмотреть.

— Да, — поддержал его второй. — А то мало ли. Вдруг тут взрыв? Или пожар даже? Вот! И дверь — это не мы! Это открытая была! Мы и заглянули! Тут воняет и вот!

— Запах… характерный, — Вильгельм Генрихович насторожился. — Надеюсь, это не результат ваших проделок…

От прикосновений на колбе остался след, слабый, это даже не крохи — крупицы энергии, которые просачивались внутрь. Но и их хватило, чтобы Тьма потянулась. К силе. И к свободе.

Правда, пока робко.

— Нет, Вильгельм Генрихович! — с жаром заверил тот, первый. — Силой клянусь, что это не мы! Говорю же, что тут бахнуло и вот эта вот штука выкатилась… но она целая.

— Позвольте? — бутылку подняли, и вновь же щели хватило, чтобы тепло человеческих рук просочилось внутрь. — Что ж, думаю, это стоит показать…

Понесли.

Это я понял. Тьма же затаилась, жадно подбирая то, что проникало внутрь. Тем паче, что чем больше проникало, тем шире становилась щель. И чем шире становилась щель, тем больше внешней силы проникало внутрь…

— Что это? — новый голос. Мужской. Незнакомый.

— К сожалению, не могу сказать, однако данный предмет был обнаружен в лаборатории вашего брата двумя отроками…

— Опять залезли? — усталый вздох. — Вот говорил же Ваське, что закрывать надо. Дети же. И ладно бы, когда сам дома. Так нет же, уехал и не запер. Сильно накуролесили?

— Нет. Однако в комнате весьма характерный запах, как если бы там стреляли или действительно случился взрыв. Юноши утверждают, что услышали звук и на него пришли. И смею заверить, что не лгут. Они обнаружили этот предмет.

Новые руки.

Щель уже с два волоса, иона видна изнутри яркой белой полосой.

— И что это такое? — бутылку наклоняют, но очень осторожно.

— Понятия не имею.

— Ладно. Спасибо, Вильгельм Генрихович. В лабораторию я зайду. Надо будет замок найти, чтоб покрепче.

Колба перестаёт раскачиваться. Поставили куда-то? И да, поток силы прерывается. Тишина. Долгая тишина. Но трещина всё равно растёт, а то, что удерживало тень внутри, распадается. Она собирает себя, постепенно заполняя внутренности ловушки, но уже иначе.

Сложно описать.

Я вновь чувствую себя ею, хотя и осознаю, что я — не она. Но часть меня словно бы размазана, растёрта изнутри колбы. Эта часть недвижима, почти недоступна. Она будто парализована, но паралич медленно отступает. А вот то, что в центре — свободно.

Клубок?

Искра?

Пылинка? Та, вокруг которой образуется жемчужина? Только из тени. Слой за слоем. Она накладывает, стягивает, уплотняя себя, увеличивая. И ещё её манит щель. Она знает, что может выйти, но сдерживается.

Мало.

От неё осталось так мало, поэтому надо ждать. Тьма и тогда была крайне разумна, если сумела справиться с первыми желаниями. На беду Громовых им подкинули не только могучую, но и умную тварь.

И терпеливую.

И я жду вместе с ней. Я уже знаю, что будет. И не хочу это видеть. Пусть те, другие Громовы, чужие люди, но всё одно я не хочу видеть.

Но должен.

И держусь. И подпитываю уже свою Тьму силой, укрепляя её связь с собой, прошлой.

Раз.

Скрип двери.

Два.

Шаги.

Три.

Тёплые руки касаются колбы.

— Ну, племянничек и бестолочь, — голос тихий, мягкий. — Сколько раз ему говорили, чтобы запирал. Там и вправду порохом пахло?

— Чем-то похожим. Честно, не разобрал. Слабый запах. Так бы и не уловил, если б не принюхивался. Но Генрих утверждал, что изначально воняло сильнее, и я ему верю.

— Может, мальчишки патрон бахнули? Или снова самострел зарядили?

— Клянутся, что нет. Да и они, может, шебутные, но не глупые. Зачем им такое в лаборатории вытворять? Вон, на стрельбище и спокойнее, и меньше шансов, что поймают.

Резонно.

— Мало ли… чего они туда полезли?

Колбу крутят. Вертят. И Тьма замирает, потому что смотрит её не только человек. Колбу обволакивает мягкое покрывало тени. Чужой тени.

Очень крупной.

Хищник всегда учует хищника. И Тьма чуяла. Была бы она человеком, она бы и дышать бросила, чтобы внимание не привлечь. Но человеком она не была. И поэтому просто замерла. Тварь ощупывала колбу снаружи, но она была такой большой.

А трещина — крохотной.

— Я ничего не учуял.

— И я, Алёшенька, — тот, другой, колбу покрутил. — Пустая. Звонил?

— Да. Ещё не доехали. Оставил сообщение, чтоб, когда объявятся, перезвонил. Дверь я запер. Замок вкрутил. Амбарный. А вот эту штуку… не знаю. Сперва думал поставить там, на стол, но как-то… не знаю. Вот не нравится она мне, дядя. Неприятная. И Мурза ворчит.

— Он у тебя постоянно ворчит, — хмыкнул второй. — Но да, моему тоже как-то не глянулась… может, просто переплавить?

— А Васька потом на говно изойдёт. Скажет, что мы его опять изводим, ломаем что-то особо важное и ценное.

— Ну да… есть такое. Даже если ерунда сущая, всё равно скажет, что важное… смотрю на вас и диву даюсь, до чего ж разными уродились. Раньше-то не так и заметно, а чем дальше, тем яснее.

Я представил, как этот человек, Савкин родич, морщится.

Кажется, отношения между братьями были непростыми.

— Тогда куда? На полигон? Опять же… там и людно, и шумно. И Васька скажет, что заржавело. Или дождь чего-то нарушил, или ворона насрала. Или ещё что… кто его знает, чего эта погань боится.

— Так уж и погань? Будет смешно, если Васька в этой штуке чай заваривает, — колбу подкинули и словили.

— Если и так, то это очень странный чай, дядь. Кромешным от неё пованивает.

— Где?

— Да вот, понюхай… чуешь?

— Нет.

— Ай, ну тебя. Как можно не чуять?

— Обыкновенно. Это ты у нас нюхач. Но в принципе… пожалуй… слушай, Алёша, может, вовсе на ту сторону закинуть?

Хорошая мысль. Отличная даже. И тянет заорать, что так и надо сделать. Только молчу. Тот случай, когда знаешь будущее,