Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

— По питейному. — Он выставил бутылку на стопку моих бумаг, прямо на статью о тралении. — Помнишь пари? Ящик шампанского и неделя моей службы — кто угадает, как война начнётся. Ты угадал всё, до последней запятой, а я, дурак, спорил. Так вот: ящик за мной, я не отпираюсь, но ящик — он для победителей, а ты сидишь, как именинник на поминках. Непорядок. Начнём с одной — в счёт долга.

— Глеб, мне нельзя. Я под выяснением.

— Под выяснением он. — Рощин сел на мою койку, и койка крякнула под его весом. — Слушай меня, штурман. Я только что с «Полтавы». У нас в батарее знаешь, как тебя зовут? «Наш лейтенант, который Макарова отмолил». Комендоры за тебя готовы хоть сейчас в штаб с банниками идти. И на «Севастополе» так, и на «Пересвете». Эскадра, брат, не дура. Кто её ночью прикрыл — это и последний кочегар без бумажки знает. А штабные твои… да чёрт с ними. Пускай выясняют. Флот про тебя уже всё решил, без ихнего выяснения.

Я слушал его и чувствовал, как от этой простой, грубой, ничем не подтверждённой солидарности в груди отпускает крепче, чем отпустило бы от любого приказа. Векшин защищал меня бумагой, Макаров расчётом; Рощин не защищал ничем, он просто пришёл и сел на койку, и в этом было то, чего не давали ни бумага, ни расчёт.

— А тебе не страшно, — спросил я, — со мной за одним столом сидеть? Я ведь теперь меченый. Привяжут и тебе: дружил с тем, кто слишком много знал.

— Пускай привязывают, — сказал он легко. — Мне-то что выяснять? Я в твою арифметику отродясь не лез и лезть не буду. Откуда ты что знаешь — это твоё дело, хоть с того света тебе шепчут. Ты мне друг, а не подследственный. А друг попал в беду — значит, друг приносит бутылку и сидит. Других статей я по этой части не знаю. — Он подумал и прибавил уже без всякого смеха: — Понадоблюсь свидетелем — скажешь. Я под чем хочешь подпишусь, что ты человек верный. Хоть под присягой.

Этого предложения я принять не мог, подпись Рощина под моим делом утопила бы и его, но я записал его в книжку. Не на бумаге, а на той странице памяти, где у меня свои люди. И мы выпили по одной, в счёт долга, из единственного моего стакана и из мыльницы, и впервые за пять дней я засмеялся.

* * *

На флагман меня вызвали на пятый день, и не в делопроизводство, куда я нёс свою вторую копию, а наверх, к командующему.

Макаров принял в той же каюте, и тетрадь моя — другая, с галсами, в синих его пометах — снова лежала на столе, придавленная пепельницей. Сам он стоял у иллюминатора, заложив руки за спину, и не обернулся, когда я вошёл; заговорил в стекло, к рейду, где на бочках стояла спасённая мною эскадра.

— Мне принесли занятную бумагу, лейтенант, — сказал он. — «Воздержаться от назначения впредь до выяснения». А следом — вашу береговую ссылку. Кто-то очень не хочет, чтобы вы выходили в море. — Он повернулся, и я увидел знакомую уже мне злую энергию, ту, что в нём не убывала ни от усталости, ни от чужих интриг. — Я мог бы это отменить одним росчерком. Командующий я или не командующий. Но я не стану.

Я молчал. Я научился у него этой манере: на резкое начало отвечать тишиной, потому что за резким началом у Макарова всегда шло дело.

— Не стану, — повторил он, — потому что росчерком я закрою бумагу, но не закрою вопрос. Отмени я их «выяснение» — и по эскадре пойдёт: командующий покрывает своего ясновидца. И тогда ваша тень ляжет на меня, а я не для того остался жив тридцать первого, чтобы возить за собой чужие тени. — Он сел, придвинул мою тетрадь к себе. — Вопрос надо не закрыть. Вопрос надо обессмыслить. Понимаете разницу?

— Не вполне, ваше превосходительство.

— Сейчас поймёте. — Он раскрыл тетрадь на заложенной странице. — Покуда ваша минная наука живёт в вашей голове и в этой тетради, она — тайна. А тайну положено выяснять: откуда, почему, не от врага ли. — Он пристукнул по странице сухим пальцем. — Но если завтра ровно эта наука выйдет приказом по отряду, за моей подписью, как наставление о тралении и распознавании минных постановок, обязательное к исполнению, — она перестанет быть вашей тайной. Она станет уставом. А устав, лейтенант, не выясняют. Уставу подчиняются. У офицера, написавшего наставление, не спрашивают, дьявол ли нашептал ему статью третью. У него спрашивают, почему статья четвёртая исполнена с опозданием.

Я стоял, подавшись вперёд, сам того не заметив, как подаются к карте, на которой вдруг сошёлся пасьянс. Он переворачивал доску. Всё, что было против меня уликой, он одним ходом делал моей служебной заслугой, и не пряча, а наоборот, выставляя на самый свет, под казённый переплёт, где оно становилось скучным, обязательным и неприкосновенным.

Подвох я увидел не сразу, но увидел.

— Меня же первым и спросят, ваше превосходительство, когда наставление однажды не сработает, — сказал я. — Бумага помнит автора. Сегодня она щит, а в день первого траленого корабля, который всё-таки подорвётся, она станет обвинительным актом с моей фамилией на обложке.

— Спросят, — согласился он без колебания. — И ответите, как отвечают все авторы уставов: что устав хорош, а исполнен дурно. Это упрёк живого, лейтенант. Я их навидался и предпочитаю мёртвым похвалам. — Он придвинул ко мне лист и перо. — И не воображайте, будто я подставляю одного вас. Подпись под наставлением будет моя; значит, и спрос сперва с меня, а уж потом с вашей обложки. Привилегия знать в одиночку на войне стоит головы — вашей, моей, тех, кто рядом. Раздайте знание — и его станет нечем шантажировать. Садитесь. Будете диктовать писарю, статья за статьёй, при мне. И пусть тогда ваш доброжелатель в угловой комнате попробует выяснять происхождение флотского устава. Я погляжу, как он подошьёт к делу мою подпись.

Я сел. Перо в руке знакомо легло в пальцы, то самое чувство, какое бывало на мостике перед чистой работой, и меня кольнул постыдный, неуместный азарт: меня только что отлучили от моря, у меня на глазах растворяли единственного союзника, а я радовался, как мальчишка, тому, что снова при деле. Я придавил эту радость, за неё ещё будет заплачено, всё в этой войне имело цену, и начал диктовать.

— Наставление о распознавании и тралении минных постановок противника. Статья первая.