Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

он, не вставая, и показал глазами на свободный табурет. — Если поздравлять — рано, приказ ещё не подписан. Если прощаться — тоже рано, я до лета здесь. А впрочем, садитесь. У меня к чаю ничего, кроме чая, но чай есть.

Я сел. За окном был всё тот же глухой штабной двор, и писарь катил по нему тачку с бумагами — в архив или на сожжение, не разобрать.

— Я пришёл сказать вам то, чего не сказал на пристани, — начал я. — Тогда не было слов. Сейчас есть, и они простые. Вы заплатили за меня тем, что строили восемь лет. Заплатили за то, чего я вам никогда не объясню. Это несправедливо, и я это знаю, и буду знать всегда. Вот, собственно, всё.

Векшин разлил чай — себе и мне, ровными порциями, как делил всё.

— Знаете, лейтенант, что самое смешное? — сказал он. — Я ведь не в обиде. Восемь лет я писал сводки, которые никто не читал, и привык думать, что моё дело — кричать в пустоту и быть правым посмертно. А тут вышло, что один раз меня прочли. Поздно, криво, мне же во вред — но прочли. Один раз за восемь лет моя пустота отозвалась. — Он отхлебнул чаю. — За это, пожалуй, и должности не жалко. Не каждому пустота отвечает хоть раз.

Я молчал: возразить было нечего, да он и не ждал возражений. Он не жаловался и не утешался — просто подбивал собственный баланс, как привык подбивать чужие: по графам, без поправки на себя.

— Теперь практическое, — сказал он, отставив стакан, и голос его стал суше, рабочим. — Вы остаётесь, я ухожу, и между нами теперь будет лежать только бумага — та самая, заверенная. Берегите её, я говорил. Но бумага — оборона вчерашней войны. А вам предстоит другая.

Он посмотрел на меня тем взглядом, что охватывал разом и собеседника, и улицу за его спиной, — взглядом человека, двадцать лет отучавшего себя смотреть прямо.

— Тот, в угловой комнате, не отстал. Он отступил — а это разные вещи. Он будет ждать вас на берегу, куда вы ещё не ступали, и там у него связей и терпения больше, чем у вас на всех ваших миноносцах пушек. Я вам оттуда уже не помогу: меня там не будет.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли тратить на меня то, что осталось у него самого дорогого, — не вещь, а правило.

— Так вот вам мой последний совет, бесплатный. Заведите себе на суше своего Векшина. Найдите человека, который читает чужие бумаги для удовольствия, и подружитесь с ним раньше, чем он вам понадобится. После — поздно. После это уже не дружба, а сделка, и держится она до первого невыгодного дня.

Он выдвинул ящик стола — один из немногих ещё не опустошённых — и достал сложенный вчетверо листок, плотный, без надписи снаружи.

Подержал его в сухих пальцах, как держат то, с чем расстаются не вполне охотно.

— Здесь имя, — сказал он. — Человек в тыловом ведомстве, по интендантской части, в Дальнем, а после, как война подопрёт, — в самом Артуре. Не друг мне — должник, что в нашем деле прочнее дружбы. Когда на суше начнут гореть бумаги — а они начнут, и быстрее, чем пушки, — отрекомендуетесь ему от меня, словом «январь». Он поймёт. И заведите с ним то, чего не успели завести со мной заранее: знакомство до беды. — Он вложил листок мне в руку, и пальцы его были холодны и сухи. — Это вам не за тридцать первое марта. За тридцать первое марта со мной расплатились берегом. Это вам просто так. Глупо уносить в тыл то, что ещё может кому-то стрельнуть.

Я взял листок и спрятал его не к нужным бумагам, а во внутренний карман, к часам, к самому телу. И записал этот разговор не в книжку, а в память, на ту страницу, что держу для немногих.

Мы допили чай молча: слова тут только испортили бы дело. Уходя, я обернулся в дверях. Он уже снова вязал бечёвкой очередную стопку — сухой, прямой, спокойный. Больше я в этом томе моей жизни его не видел.

* * *

Приказ о наградах пришёл в полдень того же дня. Растянутый, запоздалый список за дела января и февраля — такие подписываются месяцами позже самих дел, когда порох событий давно остыл. Читаешь их без волнения, как ведомость на провиант: между делом и крестом ложится столько недель, что они перестают казаться одним и тем же.

Мне выходила Анна четвёртой степени с надписью «За храбрость» — «клюква», первая боевая, что вешают молодому офицеру. Маленький красный крестик на эфес, темляк орденской ленты на рукоять кортика. Огарёв сам привинтил мне знак в кают-компании, при всех, неловко орудуя отвёрткой в медвежьих пальцах. Сказал, что теперь я хоть выгляжу как человек, заслуживший железо, а не выписавший его себе бумагой.

— Носи и не финти, — буркнул он, защёлкивая отвёртку. — Эта штука, Андрей Николаич, тем и хороша, что её не дают за доклады. Её дают за то, что ты стоял, где стреляли, и не присел. Доклады — это твоё умное, а это — твоё человечье. Разница есть.

Рощин, разумеется, оказался тут же: он чуял откупоренную бутылку раньше, чем хлопала пробка. Со своей обстоятельностью добавил, что «клюква» на кортике — самый честный из орденов. Её видно, только когда обнажаешь оружие, а в деле уже не до хвастовства. Я впервые за тот длинный день засмеялся. Смех подхватили. Кто-то потребовал, чтобы новоиспечённый кавалер ставил, и я поставил; остатки рощинского ящика пошли по кругу. На четверть часа береговая ссылка, штаб, Ставров и вся бумажная война сделались далёкими, как чужая, давно минувшая зима.

А потом все разошлись, и кают-компания опустела. Я остался один на один с привинченным крестиком. И стал думать о том, чего в наградном листе не было и быть не могло.

В листе значились: ночь на двадцать седьмое января, когда мой плутонг встретил атаку по боевому расписанию; одиннадцатое февраля, брандеры; двадцать шестое, «Стерегущий». Всё настоящее, всё заслуженное. Дела, которые видели десятки глаз, — их можно сосчитать, вписать и наградить. А того дела, ради которого я, в сущности, и прожил эту зиму, в листе не было. Пустой протраленный квадрат, по которому в девять сорок три утра прошёл живой флагман. Нельзя наградить за катастрофу, которая не случилась. Нельзя вписать в наградной лист отсутствие воронки.

Не было в листе и двух имён, которые я искал первыми.