Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

А у самой кромки прибоя угадывалось то, ради чего всё это пригнали через море. Люди. Тысячи людей. Армия сходила на чужой берег — пехота, лошади, орудия, повозки, — медленный муравьиный поток, переливающийся с воды на сушу. Мористее, между десантом и нами, лежали низкие силуэты боевых кораблей охранения.

Я по привычке считал. Транспортов за тридцать. Это не набег, не демонстрация. Это армия — корпус, два, — которую высаживают на Квантун, чтобы отрезать Артур от своих, обложить, задушить.

Чисел мой справочник не помнил. Но что это такое, я знал и так: вот она, «сухопутная блокада» из моих книг. Одиннадцать месяцев осады. Цзиньчжоу, Зелёные горы, форты, Высокая, голод. И в самом конце — сдача, которой не должно случиться, если я хоть чего-нибудь стою.

Охранение стояло со знанием дела: крейсера, истребители, выставленные ровно, заслоном — без генерального боя сквозь него не прошёл бы и весь наш флот. Японцы делали всё методично, без спешки и без суеты, как делают работу, в исходе которой не сомневаются. Высадить, прикрыть, обеспечить — и снова, ночь за ночью, пока на квантунский берег не сойдёт столько штыков, сколько нужно, чтобы взять Артур с тыла. Вот с этой методичностью нам и предстояло воевать.

— Силища, Андрей Николаевич, — выдохнул рядом Дитерихс, и в голосе его, мальчишеском, дрогнуло то самое, что дрогнуло в эту минуту во всех нас. — Куда ж их столько. Неужто не сбросить?

— Не сбросить, — сказал я. И сказал правду — ту, что знал без всякого справочника, одним взглядом на эту бухту. — Четырьмя миноносцами армию в море не спихнёшь, мичман. Тут флот нужен, весь, и днём, и под огнём их броненосцев. И то ещё надвое: сколько мы их утопим, столько они нам подвезут к утру. А наше дело сегодня другое. Сосчитать и донести. Считайте транспорты. Точно считайте. От нашего счёта зависит, как штаб станет думать о завтрашней войне.

Я считал и не мог насчитать края. Транспорты уходили за транспорты, дымы за дымы; за каждым силуэтом, который я заносил в счёт, открывался следующий.

Я смотрел, как с борта ближнего транспорта спускают по сходням лошадей. Лошади упирались, скользили на мокром настиле; их тянули под уздцы вниз, к качающимся баркасам. Следом сносили на руках вьюки и зарядные ящики. Буднично, по-крестьянски, под лошадиный храп и матерок.

Над водой висел ровный, не стихающий гул — не шум боя, а шум труда. Скрип талей, плеск вёсел, чужая ругань, мычание, конское ржание, лязг железа о железо. Пахло угольным дымом, потревоженным илом и — едва-едва, через всю бухту — лошадьми и людьми, плотным запахом большого скопления живого. Пахло не войной. Пахло переселением, ярмаркой, чем угодно мирным и огромным.

На мостике стояла тишина. Сигнальщики, рулевой, Дитерихс — все смотрели на ту сторону молча. О чём молчит каждый, я знал.

Сосчитать нам дали не всё.

В половине третьего от линии охранения отвалил истребитель. Низкий, быстрый. Пошёл на нас.

— Заметили, — коротко сказал Дитерихс.

Может, и не нас — наш дым, нашу тень у мыса. Неважно. Я положил группу в отворот, к берегу, в его чёрную тень. Дал ход не полный, бурунный, выдающий, а тот предельный, на котором ещё крадутся.

— В бой не ввязываться, — сказал я для мостика. Спокойно, тише обычного, как всегда под ударом. — Уходим. Мы своё взяли. Мы их видели. Донести — вот геройство на эту ночь. Остальное — мальчишество, за которое платят чужими жизнями.

Японец резал угол. Мы тянулись к тени. Минуты сделались длинными. Он был быстрее, но шёл на просвете, а мы — в тени; он искал нас глазами, а мы его уже держали в окулярах. Прожектор хлестнул по воде. Раз. Мимо, выше труб. Другой. Снова мимо. Сзади нехотя гукнуло орудие — недолёт, белый куст воды, опал. И всё.

Тень берега сомкнулась за нами, как занавес. Кто-то на мостике шумно выдохнул сквозь зубы; я не стал смотреть кто. Японец потерял нас в путанице мысов и не полез следом — в темноту, к чужому берегу, может статься, заминированному. У него был приказ стеречь транспорты; транспорты он стеречь и остался. А мы ушли. На зюйд-вест. Домой. В планшете и в моей голове лежала единственная добыча этой ночи — счёт.

Двадцать семь транспортов. Я записал это число в книжку — последнее число этой зимы, первое число той войны, что начиналась за кормой.

* * *

Обратный путь прошёл без приключений — самое лучшее, что можно сказать про военный поход. Перед рассветом мористее нас прошли большим ходом, не заметив, два японских крейсера — шли к Бицзыво, прикрывать высадку. Мы переждали их, прижавшись к берегу и застопорив машины; я слышал, как у себя за спиной, в темноте, дышат люди, не позволяя себе кашлянуть. Когда дымы их ушли за горизонт, я снова дал ход.

Группа держалась хорошо: никто не отстал, никто не сцепился, никто не зажёг лишнего огня; дистанцию и место в строю держали ровно. Я привёл их домой целыми, всех до последнего кочегара.

В Артур мы вошли на рассвете, с серым небом и серой водой, с той чистой усталостью, какая бывает после дела, сделанного без потерь. Я сошёл на берег и поехал прямо в штаб — донести, пока счёт горяч и пока его не остудили пересказы.

Доклад мой был короток: место, время, число вымпелов, осадки, поведение охранения, вывод. Вывод я позволил себе один, и не из справочника — из того, что видел этой ночью своими глазами: высаживается армия, не отряд, и цель её не берег, а Артур с суши. Считать надо не дни до её появления под крепостью, а недели — и недель этих немного.

Меня выслушали внимательно: кто-то записывал, кто-то переглядывался, над картой склонились головы. Чьи-то пальцы отмеряли циркулем расстояние от Бицзыво до Цзиньчжоуского перешейка — то самое, пройдя которое японская армия запрёт Артур с суши, как пробку загоняют в бутылку. Теперь и штаб видел то, что я увидел ночью с мостика; мне для этого понадобились четыре миноносца и бессонная ночь — им хватило моей бумаги.

Бумага о Бицзыво пошла наверх — к Макарову, к наместнику, в Петербург. И где-то на её пути, я знал, сидел в угловой комнате человек, который прочтёт её первым и сделает свою отметку.