Присяга - Левиафан Кейн

Пятьсот человек ещё не успели выйти из дворца, а речь уже переставала быть минутой. У неё появились журнал, пятничный срок, две независимые дороги и запечатанный подлинник.

Вот за это и следовало платить. Не за хороший зал и не за ответы из глубины. За то, чтобы назавтра слово не растворилось в том самом порядке, против которого было сказано.

* * *

Мать подошла ко мне первой, ещё в зале, когда депутации выходили.

Она заговорила не о речи.

— Ты понимаешь, сколько это будет стоить?

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Она смотрела мимо меня, на дверь. — Школы по всем губерниям, врачебная часть, дороги. Это не миллион и не десять. Ты нынче при пятистах свидетелях обещал деньги, которых у тебя нет.

— Знаю.

— И к пятому июня они придут за расчётом.

— Придут.

Она наконец посмотрела на меня и очень долго молчала.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я скажу Сергею Юльевичу, чтобы он был у тебя в понедельник, а не писал записок.

И отошла.

Это было первое за три месяца, что она сделала для меня, не выторговав ничего взамен.

Свешников ждал за колонной и не подходил, пока она не отошла.

Он был серый.

— Ваше императорское величество. Дозвольте доложить нынче, а не завтра.

— Докладывайте.

— Копия заключения о состоянии здоровья, — сказал он тихо, — отправлена нынче фельдъегерем в Абастуман. Его императорскому высочеству наследнику цесаревичу.

— Когда?

— В двенадцать часов, ваше императорское величество. За час до приёма.

Я стоял в опустевшем Николаевском зале, где ещё пахло людьми и мокрым сукном, и считал.

Фельдъегерь до Абастумана идёт пять суток. Обратно — столько же.

Значит, у меня есть десять дней, а вернее — сорок восемь часов, потому что то, что решится, решится здесь и до того, как оттуда придёт хоть какой-нибудь ответ.

Речь я выиграл.

Доклад никуда не делся.

Глава 24

Сорок восемь часов

К вечеру семнадцатого по Петербургу шли два текста.

Первый — мой, тот самый, что вынесли из дворца в трёх конвертах. К одиннадцати он был в наборе, к утру вышел, и в течение восемнадцатого его перепечатали ещё в двух местах.

Второй нигде не печатали и печатать не собирались.

Он ходил устно и звучал приблизительно так: государь после трёх месяцев непосильных трудов был на приёме не совсем в себе, отступил от согласованного текста и говорил не то, что собирался; фамилия обеспокоена; поговаривают о враче.

Ни один из этих текстов не победил в первые сутки.

Я думал, что страна ответит сразу, и ошибся, как ошибался почти во всём, что касалось сроков. Восемнадцатого пришло девять телеграмм — все из тех губерний и городов, чьи люди стояли вчера в зале, потому что прочие ещё ничего не знали и не могли знать: почта идёт, а до дальних мест доходит через неделю.

Из этих девяти семь оказались благодарственные.

Одна — из Курска, от городского головы — была короткая и деловая: спрашивали, с какого числа считать новый порядок отвода земли под училища и куда обращаться, если губернское присутствие о нём ещё не извещено.

Девятая, из Твери, оказалась лучше всех.

Тверское собрание благодарило и тут же спрашивало прямо: угодно ли будет государю указать, из каких источников предполагается покрыть расходы по объявленным мерам, ибо земства, при всём усердии, не могут строить на обещания.

Я прочёл её дважды и велел ответить, что сумма будет объявлена в срок.

Свешников пришёл в девятом часу утра восемнадцатого.

— Ваше императорское величество, копия.

Я взял у него лист.

Тот самый проект: временное поручение текущих дел управления, впредь до выздоровления его величества, с приложением врачебного заключения.

Внизу теперь стояли две подписи вместо одной. Владимир — и врач, тот самый, что подписал первым.

Ниже была оставлена пустая строка.

— А второе заключение имеется?

— Есть, ваше императорское величество. — Свешников подал второй лист. — Оно не сходится с первым.

Я положил их рядом.

В первом — нервное переутомление, требующее временного устранения от государственных занятий и полного покоя.

Во втором, вчерашнем, — те же самые наблюдения слово в слово, и вывод другой: утомление есть, препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом не обнаружено.

Два врача, одни и те же признаки, разные заключения.

Для суда этого мало. Для дворцового дела — довольно: механизм рассчитан был на то, что все скажут одно, а как только двое говорят разное, бумага перестаёт быть основанием и делается предметом спора, а спорить им некогда.

— Что ещё скажете?

— Курьерская копия ушла в Абастуман вчера в двенадцать, ваше императорское величество. Идёт пять суток.

— Про это я знаю.

— И ещё одно. — Он замялся. — Нынче в час пополудни смена внутреннего караула.

Я посмотрел на часы.

Стрелки показывали без четверти десять.

* * *

Дворцовый комендант пришёл в одиннадцать.

Должность эта была заведена при деде и устроена так, что человек, её занимающий, отвечает за безопасность государя целиком: ему подчинены и охрана, и дворцовая полиция, и он один имеет право входить ко мне во всякое время без доклада.

Он был немолод, крепок, говорил коротко и стоял прямо.

— Ваше императорское величество, имею честь доложить о перемене в расписании постов.

— Докладывайте, я слушаю.

— Нынешней сменой два внутренних поста — у малой лестницы и у входа во внутренний коридор — занимаются от Сводного полка людьми, назначенными особо. Приказ его императорского высочества Владимира Александровича.

— Приказ письменный?

Комендант помедлил с ответом.

— Устный, ваше императорское величество. Передан вчера вечером через дежурного штаб-офицера.

Мы посмотрели друг на друга.

Он знал, зачем это. Я знал, что он знает. Ни один из нас не проронил ни звука о том, зачем в дни, когда государь здоров и во дворце всё спокойно, надо особо назначать людей на два внутренних поста — на те самые, через которые ко мне входят и от которых меня можно не выпустить.

— Скажите мне одно. Устный приказ его высочества вы обязаны исполнить?

— Обязан, ваше императорское величество. Он главнокомандующий, а посты несёт гвардия.

— А письменное распоряжение государя?

— Обязан тем более, ваше императорское величество.

— Тогда садитесь и пишите под мою диктовку.

Я продиктовал четыре строки, и в них не было ни слова про дядю.