Присяга - Левиафан Кейн

Аликс молча придвинула папку. Мы нашли подписи на последнем листе и прочли список вслух. Председатель, два гласных, городской голова. Кто именно будет завтра во дворце, в бумаге не значилось.

Она вернула мне список.

— На конверте должно стоять имя, Ники. Иначе его отдадут не тому человеку — или сделают вид, что не нашли.

Я вызвал дежурного и попросил список прибывших депутаций. Он принёс толстую тетрадь. Тамбовцев было четверо, с чинами, местами и гостиницами. Я выбрал не председателя — его первым станут искать, — а уездного гласного, чья подпись стояла под таблицей школ. Фамилию выписал на отдельную карточку и положил Аликс под руку.

— Кто вынесет первый конверт?

— Мой камердинер.

— Его остановят у служебного выхода.

— Он скажет, что исполняет моё приказание.

— Тогда его спросят какое, и станут спрашивать до тех пор, покуда приём не кончится.

— Кого же не остановят?

Она подумала и посмотрела на программу приёма, лежавшую с краю стола.

— Женщину с букетом.

В программе приёма значилось, что после речи дамы от губерний поднесут императрице цветы. Одна из комнат за залом отводилась для букетов, и туда входили служительницы гардероба. Аликс выбрала одну, которую знала по Ливадии и которая не состояла ни при моей, ни при её личной половине. Не посвящать — просто велеть отнести запечатанный конверт по адресу и получить на обороте время.

Второй конверт должен был взять рассыльный из кухни. Кухонные люди выходили во двор и возвращались десятки раз за утро; никто не считал их передвижений государственным делом. Ему также не требовалось знать, что внутри.

Третий оставался у неё до конца речи.

— Три пути ничего не стоят, если все три висят на одном знаке. Уведут меня до последней строки — и ты не будешь знать, отдавать или нет.

Мы договорились о признаке, который невозможно перепутать. Если я поставлю стакан обратно на правый край аналоя — речь окончена так, как написана нами. Если оставлю посередине — ничего не отправлять. Не жест, не взгляд, не слово, которое можно не услышать: положение тяжёлого стакана, остающееся на виду.

Аликс заставила меня повторить порядок дважды.

Потом взяла один из черновиков Победоносцева и положила на правый край стола.

— Покажи.

Я прочёл последнюю строку своей речи, сделал паузу, отпил воды и поставил стакан справа.

— Слишком быстро, — сказала она. — Люди ещё станут кланяться. Если ты поставишь сразу, тот, кто смотрит на тебя, увидит условный знак.

Во второй раз я допил, вытер губы платком, закрыл лист и лишь после этого переставил стакан. Получилось обыкновенно.

Мы записали не только адреса, но и времена: первый конверт выходит не позднее четверти часа после последней строки; второй — через другую дверь не позднее получаса; на третьем гласный расписывается до ухода из дворца. Если какой-либо путь сорвётся, оставшиеся идут всё равно.

Потом Аликс положила три копии рядом и стала сравнивать строку за строкой. На второй нашлась пропущенная частица «не» — в том месте, где я отказывался смешивать государственное устройство с хозяйственной помощью. Одна пропавшая частица превращала границу обещания в обратное. На третьей вместо пятого июня стояло пятое июля: я диктовал устало, она переспросила, я не услышал.

Мы не стали переписывать целиком. Исправили при двух подписях — моей и её — и пронумеровали каждый лист. Последнюю строку кончили одинаковым знаком, пустое место до края перечеркнули, чтобы после нельзя было дописать ещё одно обещание. На конверте стояли число листов и первые три слова последней строки. Получатель мог проверить полноту, не вскрывая второй копии.

— А если в газете ошибутся? — спросила она.

— Другая исправит.

— Не исправит, если обе перепечатают одно и то же из агентства.

Тогда второй конверт пошёл не просто в редакцию. Внутри лежало требование наборщику сверить публикацию с вложенным листом, а не с телеграфной лентой, и сохранить лист до следующего дня. Третий гласный должен был получить не запечатанный текст, а открыть конверт при Аликс, сосчитать страницы и расписаться на копии карточки с последней строкой.

Потом мы принялись ломать собственный порядок нарочно и ломали, покамест он не перестал ломаться.

— Врача оставят у аналоя, — сказал я. — Станет справа и загородит стакан.

— Тогда я не смотрю на стакан. Жду твоих последних слов и не посылаю ничего, покуда не увижу лист у Оболенского в руке.

— Тебя задержит матушка. Возьмёт под руку в дверях и заговорит о твоём здоровье.

Аликс подумала недолго.

— Тогда конверты будут не у меня. Первый — у женщины с букетами, второй — у кухонного, оба уже на местах и оба ждут знака. Меня задержать можно. Их — некому: их никто не считает за людей, которые что-нибудь несут.

— А если я потеряю голос? Совсем, на второй фразе.

Она ответила не задумавшись.

— Тогда из дворца не выходит ничего. Ни одного конверта.

— Отчего же? Текст-то написан.

— Оттого, что тогда мы напечатаем слова, которых никто не слыхал. Это будет неправда, Ники. И тогда они про тебя окажутся правы.

Худший случай был другим: речь произнесена, стакан стоит справа, но меня уводят прежде, чем я успеваю подписать рабочий лист. Три копии уже имели мою подпись, поставленную ночью. Значит, они могли выйти, а рабочий лист с исправлениями следовало передать Оболенскому через Аликс и записать время. Если лист отберут, публикация всё равно состоится, но доказать соответствие сказанному будет труднее.

— Тогда оставь у меня ещё один лист, — сказала она.

— Четвёртую копию мы переписать не успеем.

— Не всю речь. Только место, где ты отступаешь от написанного, и последние слова. Если два печатных списка разойдутся, у нас останется твоя рука.

Так появился короткий ключ к трём длинным спискам. Его нельзя было напечатать вместо речи, зато по нему можно было проверить, что заменено. Аликс сложила его отдельно и спрятала не вместе с конвертами.

К рассвету наш план пережил четыре неудачи, случившиеся только на столе. В каждой настоящей неудаче будет больше людей, дверей и случайностей, но теперь хотя бы не существовало единственного человека, единственного выхода или единственной бумаги, исчезновение которых стирало всё.

Это уже не было надеждой на то, что пятьсот человек хорошо расслышат. Это был порядок доставки, и в нём у каждого действия имелись руки и минута.

— Кто отвезёт конверты?

— Я. — Она