Присяга - Левиафан Кейн

выбрал из шестидесяти девять — те, где написано о средостении и о призвании выборных, — и составил ответ на них, а прочие пятьдесят один остались без ответа вовсе. А в тех пятидесяти одном не про власть. Там про школы, про фельдшерские пункты, про дороги, про то, что бумага о земле под училище идёт полтора года через четыре инстанции.

— И ты ответишь этим пятидесяти одному.

— Я отвечу им, и отвечу вслух, при пятистах человеках, назвав числа. — Я писал, не поднимая головы. — Не милость и не обещание. Сделка. Казна даёт деньги на школы и на лечебное дело; ходатайства о земле под училище идут не через четыре инстанции, а через одну; учебные пособия — беспошлинно. А земства за это дают открытые сметы, отчёт по каждому рублю и допускают к проверке моих людей.

— А земства согласятся на это?

— Они уже согласились. Они об этом сами и просили, только просили не так громко.

— А кто это будет исполнять?

Вопрос был короткий и попал в самое место.

— Те же, кто исполнял до сих пор, — сказал я. — Департаменты, отделения и столы. Те, что в декабре уморили мою бумагу в столе, не нарушив ни единого правила.

— И эта бумага не ляжет в тот же стол?

— Уморят непременно, если я скажу это в зале и на том успокоюсь. — Я подвинул к ней третий лист. — Поэтому в моих словах будут срок, имя и число. Пятое июня — представить в казну расчёт по школам и лечебному делу; отвечает за исполнение поимённо тот, кому поручено, а не установление; о всяком затруднении доложить мне прямо, на одной странице, в трёхдневный срок.

— Те самые пять правил, что ты написал в декабре?

— Это они и есть. — Мне сделалось смешно и невесело разом. — Первый раз я их писал, чтобы одиннадцать лошадей не продали за долги. Теперь они мне нужны, чтобы уцелеть.

Я написал цифру три.

— И третье, ради чего всё. Когда я это скажу, у моего дяди пропадёт единственный настоящий довод.

Она подняла брови.

— Он говорит: за государем никого нет. И он прав, Аликс, — за мной нет никого, у меня нет ни полка, ни партии, ни человека, который вывел бы за меня людей. Но завтра в этом зале будет полтысячи человек со всей России, и половина из них — те самые земские люди. Если они увезут домой не «мечтания ваши беспочвенны», а «государь дал нам школы и потребовал отчёта», — то послезавтра по всем земским губерниям у меня появится то, чего я не имел за все три месяца.

— Чего же ты не имел?

— Люди, которым выгодно, чтобы я сидел на своём месте.

Я положил перо.

— Объявить сумасшедшим царя, у которого нет никого, легко. Объявить сумасшедшим царя, о котором вчера вся страна прочла, что он дал школы и потребовал счёта, — гораздо труднее. Не невозможно. Труднее.

Аликс долго молчала, потом сказала:

— Ты одного не предусмотрел.

— Чего?

— Откуда страна узнает, что ты сказал?

Я открыл рот и не ответил.

— Ники. — Она подалась вперёд. — Списков речи три. Один назначен для сообщения в газеты, и на нём стоит твоя рука: одобряю. А твоих завтрашних слов нет ни на одной бумаге.

Я молчал и смотрел на неё.

Это была дыра величиной с дом, и я смотрел в неё всю ночь и не видел.

— Завтра ты скажешь одно, а к ночи по редакциям разошлют другое, — сказала она. — Пятьсот человек будут помнить твои слова, а вся Россия прочтёт слова Константина Петровича. И тому, кто станет спорить, ответят, что государь был утомлён и оговорился.

— Господи.

— Твоими же словами и докажут, что ты говорил не в своём уме.

* * *

Дальше мы работали до рассвета, и работали вдвоём, потому что дело развалилось на две половины, и вторая была не моя вовсе.

Я знал учреждения. За три месяца я выучил, куда идёт бумага, где она делается неотменимой и через сколько рук проходит, прежде чем её можно отобрать.

Она знала людей в комнатах. Кого из прислуги останавливают у выхода, а кого не видят вовсе; кто из дам после речи пойдёт за букетами и через какую дверь; кого станут задерживать разговором, а кого никому не придёт в голову задержать.

Я, признаться, всегда думал, что этому учатся в министерствах. Оказалось, этому учатся при небольшом немецком дворе, где всё на виду, где родня многочисленна и небогата, где всякое слово, сказанное за обедом, к вечеру известно троим, а к утру — всем, и где девочка двенадцати лет уже понимает, что важно не что сказано, а через кого прошло.

Начала она с того, что было ей яснее всего.

— Люди из зала разъедутся, Ники. Бумага останется. Твой настоящий текст должен выйти из дворца раньше ихнего.

Она положила ладонь на исписанный лист.

— И не в одном списке.

— Нужны копии.

— Несколько. И в разных руках. Одну отберут — и никто про неё не узнает. А две — это уже происшествие.

Вот тут наконец пригодилась моя половина.

— Первая — в телеграфное агентство. Не в министерство, а прямо в контору. У них своё дело: они продают известия газетам и берут то, что пришло первым. Как оно ушло на ленту — отбирать поздно и не у кого: оно уже в двадцати редакциях.

— Хорошо. Вторая?

— Вторая — в газету, и не в казённую. В частную, из тех, что печатают по утрам. Казённая станет ждать подтверждения из гофмаршальской части и дождётся. Частная напечатает раньше всех, потому что ей выгодно быть первой.

— А третья?

Над третьей я думал с минуту.

— Третья — не в Петербург вовсе. Земскому гласному из тамбовской депутации. Завтра он в зале, послезавтра едет домой, а дома прочтёт её вслух своему собранию. Агентство можно опровергнуть. Газету можно закрыть. А бумагу, прочтённую вслух в уездном собрании и внесённую в журнал заседания, отбирать уже не у кого: она сделается их бумагой, не моей.

Аликс кивнула — и тут же спросила то, чего я не ждал.

— Как его фамилия?

Ответа у меня не было.

Четыре часа я читал его числа, поставил его адрес первым в