Присяга - Левиафан Кейн

Под адресами стояли десятки подписей, и ни за одной из них не стояло готовности отвечать за смету. Значит, к тому, что я завтра скажу, придётся приставить имя с той стороны: покуда местное собрание не назвало человека, обязанного представить расход и результат, никакие деньги по этой просьбе не обещаются.

А то, что денег не стоит, нельзя обещать скопом. Вели я завтра губернаторам исполнять просьбы земств — и я просто перенесу произвол из одного кабинета в другой: одно собрание получит школу у расположенного губернатора, другое у нерасположенного получит отказ, а подпись под обоими решениями будет считаться моей.

Значит, не перечень милостей. Порядок.

Срок ответа. Названный ответственный. Письменная причина отказа. Право прислать одну страницу прямо наверх, если срок нарушен.

Эти четыре вещи я написал отдельно и обвёл.

Они не давали земству участия во внутреннем управлении и не отдавали ни одного государственного решения. Они делали худшее с точки зрения всякой канцелярии: превращали молчание из способа управлять в нарушение, которое можно сосчитать.

Я попробовал поставить эти четыре строки после речи Победоносцева.

Вышла насмешка. Сперва я называю мечтания беспочвенными, потом обещаю отвечать на вопросы тех, кто мечтает. Первое уничтожало второе.

Попробовал перед речью.

Вышла приманка: сначала похвала и сроки, потом дверь захлопывается в лицо.

Вычеркнул оба.

Третий был опаснее обоих: оставить начало Константина Петровича — любовь к отцу, благодарность, признание земских трудов, — а вместо второй половины назвать четыре правила и один срок. Тогда я не отвергаю одобренный текст целиком. Я веду его до той строки, где он отвечает девяти вместо шестидесяти, и с этой строки отвечаю сам.

Только обещание порядка без денег — половина ответа. Земский человек, услыхавший про срок, назавтра спросит, сколько дадут на девять школ; и если числа нет, срок окажется той же учтивой пустотой, что и «беспочвенные мечтания», только написанной моим почерком.

Я отложил перо и просидел с четверть часа, ничего больше не написав. Дальше требовалось не писать, а решать, а решать было ещё нельзя: недоставало одной вещи, без которой всё остальное не стоило ничего.

У меня не было ответа на вопрос, чем платить.

До приёма оставалось четырнадцать часов.

Глава 21

Единый фронт

Они пришли втроём, и пришли не вместе.

Это надо понимать точно: сговора не было. Каждый явился сам, по собственному побуждению, в свой час, и каждый был совершенно уверен, что действует один и что оказывает мне услугу, о которой прочие не догадываются.

Первым вернулся Победоносцев — через полтора часа после того, как уехал.

Он не стал раздеваться и не сел.

— Государь, позвольте.

После этого слова за три месяца не выиграл ещё никто.

— Я, уезжая, подумал и почёл долгом вернуться, ибо оставил вас в положении, в коем оставлять не следовало. Вам предстоит нынче ночью привыкать к чужим словам, а всякий человек, привыкая к чужим словам, невольно начинает их поправлять — не по злому умыслу, а оттого, что своё всегда кажется яснее. Так вот, государь: не поправляйте.

— Я и не собирался.

— Собираетесь, — сказал он тихо. — Всякий собирается. Я в вашем возрасте тоже полагал, что найду слово удачнее, и находил, и всякий раз оно оказывалось удачнее для меня и хуже для дела.

Он помолчал.

— И ещё одно. Общество ждёт от вас не милости и не строгости. Оно ждёт ясности, потому что три месяца не знает, чего от вас ждать, и от незнания придумывает. Дайте ему ясность — какую угодно, хоть неприятную, — и оно успокоится. Полутон опаснее отказа, я это уже говорил и повторю, покуда меня слушают.

— Я вас слышу, Константин Петрович.

— Слышите, — согласился он. — А послушаете ли?

Он поклонился и уехал уже насовсем.

И — уже с порога, надев шапку:

— Государь, а всё-таки скажите: отчего вы меня в октябре об этой речи попросили?

Вопрос был неожиданный, и я не сразу нашёлся.

— Хотел услышать, как это скажет человек, который знает предмет.

— Так. — Он подумал. — А я полагал, вы хотели узнать, чего от меня ждать. — Он чуть наклонил голову. — Ну, и то и другое вышло.

Мать приехала в одиннадцатом часу.

Она вошла быстрее, чем её успели объявить, — как входила всегда, сколько я её знал в этой жизни, — села не в кресло для посетителей, а сбоку от стола, где садилась дома, и первую минуту говорила о вещах совершенно посторонних: что Аликс бледна и надо бы её показать доктору, что в Аничковом дует из окон и оттого у неё третий день болит голова, что завтра обещали мороз и чтобы я не вздумал ехать без шинели.

Про доктора она сказала мимоходом, между окнами и морозом, и я не уверен до сих пор, что она вложила в это хоть что-нибудь; но я услышал, и она заметила, что я услышал, и обе эти вещи произошли за одну секунду и остались непроговорёнными.

Потом, между двумя пустяками, спросила:

— Ты ведь понимаешь, Ники, что от первого слова зависит всё?

— Понимаю.

— И что оно уже написано и его уже читали?

Вот это была её манера, о которой я знал теперь всё: второй вопрос всегда опаснее первого и всегда приходит сразу за ответом.

— Читали, — сказал я. — Вы и дядя Владимир, третьего дня.

Она не смутилась ни на секунду.

— Я читала как мать. Константин Петрович спросил моего мнения о первой части, где о твоём отце, и я поправила две неточности. Ты хочешь сказать, что я не имела права?

— Я хочу сказать, что вы читали раньше меня.

— И что же?

Тут я мог бы сказать многое. Про то, что моя завтрашняя речь обошла в этом доме троих прежде, чем дошла до меня. Про две пустые строки на бумаге, которую я держу в ящике.

Я не сказал ничего.

— Ничего, — сказал я. — Вы правы, речь хороша.

Мать посмотрела на меня на секунду дольше, чем нужно.

Она делала так всякий раз, когда я поступал не по-своему, и это была единственная её привычка, которую я так и не научился обходить.

— Хорошо, — сказала она, вставая. — Тогда я спокойна.

И, уже в дверях, не оборачиваясь:

— Ники. Что бы ни было завтра, помни, что мы с тобою уговорились