Присяга - Левиафан Кейн

— В Европе у нас две беды, и обе немецкие. Берлин присылает мне письма помимо канцелярий и предлагает понимать друг друга без посредников. Вена нас не любит и на Балканах будет нам поперёк всякий раз. При этом Берлин с Веной между собою в союзе, и это единственное, что важно знать про Европу.

— Ваше величество совершенно правы, — осторожно сказал Шишкин.

— Тогда вопрос. Кто из наших людей знает Вену не по бумагам?

Пауза.

— Не докладывал о ней, не читал донесений — а прожил там столько, чтобы понимать, как они думают.

— Князь Лобанов, — сказал Шишкин.

Сказал сразу, без раздумья. И сказал против собственного интереса.

На этом я его зауважал прочно и надолго.

— Изложите.

— Алексей Борисович Лобанов-Ростовский, ваше величество. Посол в Вене с восемьдесят второго года — тринадцать лет. Шестого числа сего января назначен послом в Берлин и ещё не выехал, ждёт бумаг.

Я велел подать справку и получил её через два часа.

В справке стояло то же и сверх того.

До Вены — Константинополь и Лондон. Балканское дело знает изнутри. В Берлине его ждут и назначению рады. Шестьдесят девять лет. Здоровье не блестящее.

— Стало быть, — сказал я, когда все снова собрались, — у нас есть человек, тринадцать лет проживший в Вене и на этой неделе назначенный в Берлин. То есть единственный, кто знает обе половины немецкого союза, и знает не по донесениям.

— И он назначен послом, ваше величество, — заметил Дурново.

— Он ещё не выехал.

Тут-то и стало видно, как ломается заготовка.

У них были доводы против всякого другого имени: против молодого, против человека со стороны, против военного, против того, кто не служил по ведомству.

А против Лобанова — ни единого. Он был лучшим по существу, и они знали это сами.

— Ваше величество, — сказал Воронцов-Дашков, — но ведь и Николай Павлович…

— Николай Павлович управляет министерством и будет управлять, покуда решение не оформится, — сказал я. — Я на него полагаюсь и прошу его остаться на своём месте после. Товарищ министра, знающий Балканы, при министре, знающем Вену и Берлин, — это лучше, чем любой из них поодиночке.

Шишкин склонил голову.

— Благодарю, ваше величество.

Вот и всё.

Я не спорил ни с одним человеком. Я не сказал ни одного слова против их кандидата — я вообще о нём не говорил. Я переменил вопрос: вместо «кого назначить» поставил «чего мы хотим», и на новый вопрос у них ответа заготовлено не было, а мой ответ был лучше их ответа по существу.

Место я не отдал.

Оставалось не потерять названное. Здесь решения и терялись так: государь называл человека, пятеро соглашались, после чего каждый уходил исполнять собственное согласие, и через неделю оказывалось, что один ждал вызова из Вены, другой — формуляра из Берлина, третий — высочайшего повеления, а четвёртый полагал, что повеление составит третий.

Я оставил всех за столом и попросил бумаги.

— А если он откажется? — спросил Алексей Александрович.

Вопрос был до того естественный, что я рассердился на себя: мы опять говорили о живом человеке так, будто между нашим решением и его согласием нет никакого расстояния. Шестьдесят девять лет, здоровье не блестящее, вещи уже уложены в Берлин.

— Тогда так, — сказал я. — Откажется по здоровью — просим письменное мнение по трём вопросам и через неделю называем другого, не скрывая причины. Откажется по существу — обязан сказать, в чём не согласен с задачей; тогда мы ищем не второго Лобанова, а человека под исправленную задачу. Согласится, но приедет нескоро — Николай Павлович ведёт дела по тем же трём вопросам и еженедельно шлёт князю копии важнейших донесений.

— Это ставит товарища министра под человека, ещё не назначенного, — заметил Дурново.

— Пока князь не согласился, Николай Павлович действует от моего имени.

Тут Шишкин позволил себе первое за весь разговор возражение:

— Ваше величество получит два внешних курса разом.

— Получу два объяснения. Курс будет один, и решу я его, прочтя оба. А согласовывать их между собою до меня запрещаю.

— Три вопроса, ваше величество, — напомнил он. — Какие?

— Не обзор положения. Обзор у меня есть, и в нём всё спокойно до последнего абзаца. Первое: чего Вена станет добиваться на Балканах в ближайший год. Второе: чего Берлин потребует от нас за дружелюбие. Третье: где их выгоды расходятся настолько, чтобы Россия могла не выбирать между ними.

Шишкин записал почти слово в слово.

— Срок первого доклада?

Я уже собирался сказать: по прибытии. Вышло бы обыкновенное здешнее слово, означающее что угодно между первым утром и третьей неделей.

— На второй день после представления. Первый пусть отоспится с дороги. Без департамента, без вступления о международном положении вообще: три вопроса, три ответа, не больше десяти страниц.

— Князь Алексей Борисович тесных рамок не любит.

— Оттого и не одна страница. Десять — это роскошь.

Дурново усмехнулся. Шишкин нет — он попросил дозволения прибавить к вызову строку от себя: чтобы князь вёз не одни вещи, но и венские тетради последних трёх лет. Потом сам предложил не отзывать уже назначенного берлинского секретаря — тот примет дела и сохранит переписку, покуда найдут посла.

Обе мысли были хорошие, и обе пришли не от меня. Я вписал их с именами авторов, и от этого лица за столом переменились сильнее, чем от самого решения: при дворе привыкли, что удачная мысль, войдя в высочайшее повеление, теряет прежнего хозяина.

Дальше пошло скучное и необходимое: кто готовит вызов и к какому часу; кто принимает берлинские бумаги, чтобы посольское назначение не стало помехой министерскому; что и в какой час сообщается Вене, Берлину и нашим посольствам, дабы в Берлине не решили, будто Лобанова у них отняли из-за перемены курса. Воронцов-Дашков указал, что вызов пойдёт дольше, чем я думаю; Дурново спросил, кто отвечает за шифрованную переписку в переходные недели; Шишкин назвал человека. Всё это вписали тут же, при них.

Я велел снять копию себе и копию Шишкину. Подлинник ушёл в канцелярию при нём, а не после него.

Оформление пошло своим ходом и заняло, как всё здесь, полтора месяца: князя вызвали, он ехал долго, потом были бумаги, и министром он стал только к концу февраля. Но решение было принято шестнадцатого января, при пятерых свидетелях, и с этого