Присяга - Левиафан Кейн

И всё-таки брать его было нельзя.

Я перебрал доводы против и не нашёл ни одного, который можно произнести вслух. «Мне его слишком настойчиво советуют» — не довод. «Я хочу своего» — довод, но такой, за который в моём положении не держатся: своих у меня нет, а назначить неподходящего ради того, чтобы он был мой, — это ровно то, чего я не позволил себе с Варшавой десять дней назад.

Настоящий довод был один, и произнести его вслух было нельзя тем более.

Кандидат, которого приводят пятеро за один день, приходит не один. Он приходит вместе с теми, кто его привёл, и всякий раз, когда мне понадобится сделать что-нибудь помимо них, я буду узнавать об этом от него в пересказе.

А до семнадцатого числа оставалось два дня.

Если мне зажимают горло, то делают это не грубо: они просто занимают все места вокруг, одно за другим, каждое законно и разумно. Двор занят. Гвардия занята. Гофмаршальская часть занята. Теперь — иностранные дела.

Отказать было нельзя, а согласиться нельзя было тем более.

Отказать без причины — это каприз. Каприз, о котором к вечеру узнают трое врачей, и он ляжет в то же дело, где уже лежат рапорт со станции, пять пунктов от третьего декабря и перечень отступлений государя от порядка.

Я сказал, что подумаю до завтра.

* * *

А в тот же день, пятнадцатого, пришло всё сразу — потому что срок этот я сам назначил ещё в ноябре и в декабре, и назначил на один день, не подумав, что день этот придётся на смерть министра.

Бумаг было четыре.

Первая — донесение министерства по Бузулукскому уезду. Взыскание приостановлено, понудительных мер не применялось, к продаже ничего не назначено; изложено гладко, с оборотами, из которых следовало, что министерство всегда только этого и хотело.

Вторая — фельдъегерская копия с места, за ту же неделю. Она говорила то же самое, и в этом было главное: два текста сошлись. Первый раз за четыре месяца сводка из департамента и бумага из уезда сказали одно.

Третья — счёт податных инспекторов, тех двоих, которых дал мне Витте.

Вот этой я отдал полчаса, каких у меня не было.

Они сосчитали по Бузулукскому уезду за три года: сколько причиталось, сколько взято деньгами и хлебом, сколько стоило само взыскание — разъезды, понятые, публикации, содержание чинов, — и сколько дворов после описи перестало платить вовсе.

Взыскание обошлось казне в шестьдесят одну копейку на каждый взысканный рубль.

А из тысячи девятисот описанных дворов через год не платили семьсот сорок.

Я прочёл счёт дважды и понял, что держу в руках вещь, какой у меня прежде не бывало: не мнение, не сводку и не заключение, а счёт, сделанный людьми, которым в этом уезде нечего терять. И понял ещё одну вещь, поважнее: если так в одном уезде, то так и по всем земским губерниям, и никто этого прежде не считал, потому что считать было некому.

Четвёртая бумага была отчёт по Петербургскому военному округу.

Тот самый, срок которого дядя назвал сам при тридцати свидетелях на приёме двадцать седьмого декабря.

Он пришёл вовремя, день в день.

И был безупречен: сорок семь тысяч четыреста разложены по трём подрядам, к каждому приложено основание, все три подряда законны, торги в двух случаях не производились по причине спешности работ, каковая спешность удостоверена рапортом.

Придраться было не к чему, и я не стал.

Я написал ему две строки: отчёт получен, благодарю, вопросов не имею. И отправил в тот же час, чтобы к вечеру он это прочёл.

Пусть считает, что выиграл. До семнадцатого оставалось два дня, и ссориться с ним нынче было последним, чего я хотел.

А сверх этих четырёх лежала пятая, которой я на этот день не назначал.

Оболенский принёс её из крайней комнаты — из того самого стола, что завели седьмого числа по совету Шувалова. За восемь дней туда легло девятнадцать писем.

Пятнадцать были не о том. Один титулярный советник излагал затруднение, состоявшее в том, что начальник отделения переставил его стол к окну, где дует. Другой писал о служебном споре двенадцатилетней давности и просил государя рассудить. Третий — и этот был хитрее прочих — доносил о затруднении по делу, которого ему не поручали вовсе, зато поручили человеку, метившему на его место.

Всё это я прочёл и ничего не отменил.

Никто из пятнадцати не был наказан, как и обещано; письма вернулись обычным порядком, и в журнале против каждого стоял день возврата. Прав на доклад я не отнял ни у кого — иначе через месяц не пришло бы и четырёх остальных.

А из четырёх одно стоило всех пятнадцати. Столоначальник по врачебной части доносил, что моё декабрьское распоряжение исполнено дословно и оттого в двух уездах закрыли приёмные покои: содержать их в прежнем виде запрещено, а в новом ещё не разрешено, и промежуток вышел в четыре месяца.

Я велел исполнять бесспорную часть немедленно и доложить мне через десять дней. Письмо это стоило мне полутора часов, и полтора часа были потрачены не зря.

Софья Аркадьевна Бельгард, между прочим, выехала в губернии восьмого числа, как и было ей сказано.

* * *

Шестнадцатого утром я позвал их всех сразу.

Алексея Александровича, Дурново, Воронцова-Дашкова — и Шишкина.

Последнего — нарочно. Разговор о человеке за его спиной есть первый признак, что решение принято не тобою.

— Господа. Мне называют имя, и называют единодушно.

Они переглянулись.

— Я не стану обсуждать Николая Павловича. — Я повернулся к нему. — Ваши бумаги я читал, вы управляете министерством с четырнадцатого числа, и управляете хорошо. Речь пойдёт не о вас.

— Слушаю, ваше величество.

— Речь пойдёт о том, чего мы вообще хотим от иностранных дел в ближайшие пять лет. Мне этого не сказал ещё никто, и я, признаться, не слышал даже, чтобы такой вопрос ставили.

Молчание вышло долгое.

— Я скажу, как это вижу. Поправьте меня.

Говорил я медленно. Складывал на ходу. Складывал из того немногого, что успел узнать за три месяца.

— В Азии мы упираемся в англичан, и упираться будем ещё долго. Об этом мне сказали в лицо на другой день после похорон отца, и сказали не министры, а родственник, приехавший на погребение.

Алексей Александрович