Тёмная суть - Анастасия Командор

– Он не приказывал. Я же была там.

– А лучше бы не была. Только путаешься под ногами и вынуждаешь других заботиться о твоей шкуре, потому что сама не можешь.

Грубые и резкие слова задели ранимую Мирт. Она опустила взгляд и поджала губы. Редкие холодные снежинки таяли на ее обритой голове, но она не замечала их.

– Ты права, – тихо вымолвила Мирт. – Прости.

После недолгого молчания Жатва заметила:

– Снова извиняешься. Это дурная привычка, малышка.

Ее тягучий, чуть хриплый голос стал немного мягче. Мирт взглянула на кару: бездонные колодцы черно-зеленых глаз смотрели с бледного, перечеркнутого размашистым шрамом лица. Такие пугающие и одновременно притягивающие, как страшная история на ночь, как болезненное желание узнать, что ждет после смерти.

С момента их последнего разговора прошли всего сутки, но казалось – вечность. Весь прошлый день Жатва как будто бы избегала ее и нарочно уходила подальше. А еще кара больше не улыбалась. Это было странно, ведь жуткая острозубая ухмылка редко сходила с ее лица. Вот и сейчас вместо дерзкого оскала, каким Жатва одаривала любого, кто решался с ней заговорить или просто глянуть в ее сторону, Мирт видела лишь навечно вздернутый шрамом уголок рта.

– Могу ли я что-то сделать для тебя?

Жатва подтянула колени к груди и спрятала руки в складках плаща.

– Очень сомневаюсь. Ты только молиться умеешь, а от молитв никакого проку.

– Видящий нематериален и помогает через других, потому это иногда сложно заметить.

Тихий смешок вырвался изо рта Жатвы в холодный ночной воздух, наполненный запахом дыма и сырости.

– Думаешь, какой-то там бог заставил меня помочь тебе? Ага, почему бы и нет. Из твоих слов выходит, что ни у кого из нас нет свободы воли.

– Конечно есть! – убежденно возразила Мирт. – Иначе бы мы все жили в идеальном мире, лишенном страданий, бессмысленных смертей, но также и радости.

– А радости-то почему?

– Потому что ее можно познать, только испытав горе.

Жатва задумчиво склонила голову к плечу.

– Ты меня совсем запутала, малышка. Так это я помогла тебе или Господь?

– Вы оба.

– Было бы забавно, если бы он и правда существовал. Но я уже говорила тебе, что нет никакого высшего блага и нет высшей воли. Людям просто нравится думать, что они не одиноки. – Жатва прикрыла глаза. – А теперь избавь меня от этих глупых разговоров и дай насладиться проклятым спокойствием, пока еще можно.

– Конечно, прости. – Мирт поспешно вскочила на ноги и протянула ей смятое одеяло. – Вот, держи. Холодно ведь.

Жатву, казалось, удивил этот жест.

– Я ничего не чувствую, забыла?

Мирт улыбнулась.

– Я знаю, что это неправда.

***

Жатва проводила послушницу хмурым взглядом, тихо хмыкнула и закуталась в одеяло. Она и сама до сих пор не до конца понимала, почему решила прийти глупышке на помощь. Странная девчонка, слабая, бесполезная, да еще и фанатичка, судя по тому, что через слово в ее речи появлялся Господь. Рядом с ней, под этим ее понимающим открытым взглядом, Жатва чувствовала себя неуютно.

«Ты притворяешься тварью, – сказала девчонка, – потому что так легче». Жатва уже ни в чем не была уверена. Ведь почему-то же ей взбрело в голову ослушаться приказа хозяина. Не захочешь, а поверишь, что тут вмешались иные силы и задурили ей разум.

Ерунда. Это была секундная слабость. Или, может, все дело в том, что девчонка напомнила Жатве ее саму в очень далеком и почти уже забытом прошлом. Такая открытая, добренькая и по-детски наивная, уверенная, что и люди обязательно ответят ей тем же.

Как бы не так. Когда ты добр, все стараются использовать тебя, потому что знают, что ты им это позволишь. Девчонку тоже используют, пусть она и отказывается это осознавать. Она готовит свои отвратительно пресные похлебки в перерывах между молитвами, ухаживает за ранеными, и никто ни разу не предложил ей помощь. Никто не замечает ее. И на ее смерть всем будет плевать.

Вот и теперь воины разлеглись у костров поближе к теплу, залив горечь поражения разбавленным вином, а послушница поплелась к повозкам с уцелевшими ранеными, которые тихо стонали в стороне от лагеря. Лошадей всех перегрызли, и каждый понимал, что раненых придется оставить здесь. Что толку заботиться о них сейчас? Однако девчонка как будто не видела бессмысленности своих действий в слепой убежденности, что помогать всем и каждому – ее святой долг.

Глупо.

Только Жатва собралась закрыть глаза, как услышала чьи-то шаги. Вскоре на том же месте, где недавно сидела Мирт, остановился молодой Истребитель. Он тоже неловко мял в руках одеяло.

– Смотрю, кто-то уже опередил меня, – слабо улыбнулся Никс.

– Да, сегодня прям вечер небывалой доброты к бедной жалкой твари, – съязвила Жатва.

– Ты не жалкая, – вполне серьезно возразил он. – Не помешаю?

Не дожидаясь ответа, он опустился на землю, скривившись от боли в прокушенной гайстом ноге. Его скулу расцвечивал свежий синяк, на разбитой губе запеклась кровь, волосы свисали сосульками.

– Смотря зачем ты пришел, красавчик, – усмехнулась Жатва.

– А что, есть варианты?

– Не знаю, не знаю. Обычно мужчины приходят к Жатве в двух случаях, а в третьем их приводят силком.

Парень захлопал глазами.

– В тре… А, ты о жертвах.

Жатва чуть подалась вперед.

– Ты явно не жертва. Так что тебе нужно – моя сила или мое тело? Вон и одеялко приволок. Не боишься, что мы слишком близко к лагерю?

Почему-то ей нравилось подшучивать над ним, наблюдать за его не слишком удачными попытками скрыть смущение. Возможно, потому, что из-за шуток Жатвы люди в основном бледнели от страха или кривились от омерзения. Но не красавчик.

Судя по лукавому взгляду, он явно хотел пошутить в ответ, но передумал и тихо проговорил:

– Я просто пришел поблагодарить тебя.

– О, еще один. Удивительно. – С некоторым разочарованием Жатва вновь прислонилась к дереву. – У вас там что – очередь из благодарных выстроилась?

– Было бы забавно посмотреть на это. Но сейчас, думаю, все заняты мыслями о скорой смерти. – Бледная улыбка, кое-как держащаяся на его губах все это время, погасла. – И я, конечно, тоже об этом думаю. Постоянно. И, честно говоря, мне страшно. За себя, за друзей, за людей. Но больше, кажется, все-таки за себя, хоть это и неприятно признавать.

Никс поежился – то ли от порыва ледяного ветра, то ли от собственных мыслей. Давно не стриженные волосы падали ему на глаза и скрывали половину лица – все остальное скрывала ночь, – но он продолжал глядеть вниз, будто стыдился чего-то.

Жатва понимала. Он хотел с кем-то поговорить, хотел, чтобы его выслушали, но не мог открыться товарищам. Потому и пришел к ней.

– Сегодня, когда тот гайст летел на меня, а я понимал, что не успею ничего сделать, клянусь, я едва не навалил со страху, а ведь давно уже должен был привыкнуть к такому. Но к этому не привыкнуть. Раньше хотя бы существовало какое-то подобие порядка, мы знали, что стены защитят нас, но теперь… Все рушится на глазах. Почти все, кого я знал, мертвы, город, который считал домом, разрушен, и я больше не знаю, что делать, куда возвращаться, если удастся пережить следующий день. – Никс поднял